V
Ветви устремлялась вниз полосами вязкой жижи. Оставляя на ткани пространства чёрные следы, они сотней лап накрывали клок земли, что стал прибежищем для четверых монахов. Словно армия демонических существ против горстки воинов. Это вселяло трепет в сердца даже сильных духом ученикам монастыря Обжигающего спокойствия, явившимся спасти северный край империи и исполнить своё предназначение. Несмотря на подготовку и многочисленные аскезы, им до сих пор было неуютно лежать под толщей монолитных туч, скрывших свет луны и звёзд. Когда знаешь, что в округе нет ни одного друга, только вы против всего мира – мира демонов и мира людей.
Циу Ло притворялся невидимкой, закутанный в плащ, словно сотканным из самой ночи. Он следил, чтобы никто не подобрался к лагерю и не потревожил братьев. Когда его сердце отсчитает семь тысяч двести ударов, он разбудит Бато, который даже спящим не снимал своих перчаток, если спать приходилось в поле.
Рядом лежал Цхань, чьи дао покоились подле него. Мирно посапывая, он производил впечатление безмятежного, впавшего в глубокий сон человека. Кажется, такого разбудить сможет лишь гром. Последней для врага ошибкой будет поверить в это заблуждение. Даже не приходя в сознание, тот, словно кукла нанесет сокрушительный удар.
Теньзянь чувствовал присутствие братьев, будто облачный дракон связал на небе их звёзды серебряной нитью, соединив тем самым и души, что жили и сражались в этом мистическом единстве. Даже в темноте лао-даоши ощущал где и в каком состоянии они находятся. Он «слышал» биение сердец. Их было пятеро, включая его собственное.
Пятое сердце булькало, хрипело, порванное в середине. Оно не могло гонять кровь по телу, но ему это было и не нужно. Чёрное сердце было ненужно, чтобы поддерживать жизнь, а повисшая челюсть была не нужна, чтобы говорить:
– Отпусти… – прохрипела фигура, нависающая над Теньзянем, – …меня…
Братья не замечали присутствие незнакомца, вырвавшегося из пространства ночи, словно дитя, порождённое тьмой. Сев на камень, фигура уставилась на лао-даоши пустыми глазницами. Монах не мог видеть, но он всё же видел рваные следы на веках и щеках, источающих зловоние, как и вся эта испорченная плоть.
– Твоя совесть… тебя и погубит… монах.
Тихий скрежет песка, бьющегося об металл донёсся до ушей Теньзяня вместо раскатистого смеха, что должен был издать мертвец. Монах хотел было разрубить его лунным посохом, но не мог пошевелиться. Страх прикоснулся к разуму. Гость с наслаждением смотрел на потуги юноши подчинить тело своей воле.
Дыхание участилось, но не из-за страха. Энергия наполнила меридианы тела, а техника медитации – упорядочила её течение. Всё как учил старый мастер Сяо Шу. Приливы сил бились о мышцы, словно волны о рифы, пытаясь сдвинуть камень и, с каждым толчком, становясь на шаг ближе к цели. Тело становилось проводником между землёй и небом, позволяя тонкой воздушной нити влиться в протекающие по мышцам потоки энергии. Лао-даоши уже был готов схватить оружие и нанести удар, но всё, на что хватило сил, это распахнуть веки и издать тихий стон.
– Что, брат, не спится? – прошептал наблюдательный Циу Ло узревший в темноте лёгкое движение тела старшего товарища.
– Ко мне во сне кто-то приходил…
– Кто? – настороженно спросил брат.
Теньзянь задумался, переворачиваясь на бок.
– Не знаю…
***
Той ночью, что они отбили столицу ваньства, жанбей-даоши взял город под свой контроль и монахи быстро обнаружили исчезновение дочери покойного правителя провинции. Теньзянь чувствовал груз вины, хоть и понимал, что был обязан вернуться на помощь боевым товарищам. Ван-нар была в сопровождении телохранителя и создавалось впечатление, что они идут за монахом, но впечатление оказалось ложным. Теперь лао-даоши идёт по пятам за бежавшей принцессой, чтобы убедиться в её безопасности и защитить в случае угрозы.
А оснований для ожидания угрозы было более чем достаточно. Сперва монахи встречали отряды второго войска северян, зашедшего в тыл защитникам и разорявшим окрестные селения. Обученные сыны Неба без труда расправлялись с превосходящим по численности врагом, используя смекалку, внезапность и стремительность удара, в купе со слаженной работой четвёрки. Но на следующий день вместо живых северян они стали находить мёртвых. И как правило, мёртвые оказывали сопротивление ожесточённее чем живые.
Находясь рядом с ними, Теньзянь чувствовал удушающий смрад. Но не из-за вони гниющей плоти. Что-то чужое проникало этот мир. Оно, по разумению монаха, было связано с их неестественным существованием.
Целый день ушёл на упокоение оживших мертвецов, но под вечер, Цхань нашёл следы лошади принцессы. Закатное солнце напомнило монахам, о том, что они сражались слишком долго и настало время отдохнуть. Как бы Теньзянь не желал спасти ван-нар, ещё одну ночь они были не в силах провести без сна.
***
На заре, четверо монахов выдвинулись навстречу золотой колеснице, что возносилась по небесной тверди. Направление, найденное чутким Цханем вело, как он верил, прямо к потерянной ван-нар.
Верными помощниками служили лошади, выученные монастырскими конюхами подчиняться приказам, отданным на волшебном языке. Знание этой, как и многих других техник строго охранялось и было недоступно даже императорскому дому, однако служба, которую несли монахи, а также подарки, такие как выращенные специально для царской семьи лошади, делают подобную закрытость… простительной. Благодаря этому даоши-цу могли спешиться в случае столкновения с противником и оставить животных, не опасаясь, что те разбегутся.
Именно так им и пришлось поступить, когда золотая колесница позади отряда монахов загоралась и залила лесную дорогу красной краской. Обострённый слух Цханя распознал варварское наречие вперемешку с перебранкой на родном языке впереди. Достав оружие и спешившись, он произнёс:
– Я слышу пленных… – юноша закрыл глаза, – это не воины. Людей гонят в рабство!
Монахи поспешили приготовиться к бою и разойтись по обе стороны дороге по двое, где стали дожидаться небольшого отряда северян. Небольшого по меркам монахов, разумеется. Два десятка конных воинов лишь на первый взгляд имели преимущество перед четвёркой пеших даоши-цу.
Волшебные слова действовали не только на тренированных лошадей монахов, что по команде замерли в лесу, но также невероятно пугали непривыкших к этим волшебным звукам коням противника. Стоило шёпоту монахов лишь коснуться чутких ушей животных, как те в ужасе вздыбились: кто-то из наездников упал наземь сам, кто-то был задавлен тяжестью лошадиных тел. Волы, запряжённые в телеги, в отличие от пугливых скакунов отвечали на незнакомые звуки яростью, застилавшей им глаза. Устремившись в бой, они смяли большую часть воинов, нанеся кому-то увечь, а кого-то задавив. И, хотя многие воины спаслись от удара животных, их ряды были расстроены. В этот неподходящий для северян момент четверо монахов показались из-за деревьев.
Без страха Бато ворвался в толпу врагов, превращая тех в мешки для битья. Металлические пластины прикрывали его руки и служили в качестве щита, простираясь от шипастых перчаток до массивных наплечников, защищавших шею и челюсть. Оружие врага скользило по железу и падало вниз из ослабевшей хватки мёртвых рук. Жёсткие стойки с опорной на ноги оборачивались мощными движениями каменных кулаков, передававших энергию земли вражеским телам, пока мощная стена пластин защищала словно крепостная стена.
Цхань плавно протекал в ряды врагов, совершая неуклюжие на первый взгляд движения, вводившие врагов в заблуждение. Они полностью отражали его непостоянную натуру, ведь он и сам не знал, что совершит дальше, но успевал понять, как на это реагировать раньше своего врага. Ему не привыкать к непредсказуемости. Его стиль боя – упорядоченный хаос – плавные движения из стороны в сторону, текущие словно ручей.
Циу Ло заранее просчитывал исход столкновения, знал тысячи техник, в том числе вражеских. Ведь какими экзотическими они бы ни были, все они опираются на анатомию человека, а значит описываются едиными формулами, которые монах знал наизусть. Каждое движение имело конечное число исходов и их Циу Ло знал все. Поэтому ему не требовалось вертеться как волчок или создавать защиту из вращающихся клинков – чтобы умереть врагу хватит одного точного укола. Прыжками он уходил от врагов, словно паря над полем боя, оставаясь неуловимым, словно ветер, что невозможно ни схватить, ни коснуться взором.
Теньзянь не слишком заботился о технике. Лунный посох, равный росту владельца, а весом – паре двуручных мечей, не подходил большинству бойцов. Из братьев лишь Бато мог бы так же легко управиться с этим грозным орудием смерти – остальным же требуется великая осторожность и техника, чтобы не пораниться, вращая в руках столь тяжёлую вещь.
Лао-даоши, благодаря своей силе мог двигаться почти также быстро как его враги с более лёгким оружием. Его скорость мышления, в которой он превосходил даже многих опытных монахов, позволяла ему принимать решения раньше других. Благодаря всему этому он создавал своим оружием смертельный вихрь, который «затягивал» врага в смертельную ловушку прежде чем тот успевал что-либо сообразить.
Возвышаясь над большинством соперников, Теньзянь не позволял гордости брать верх над собой и каждый день оттачивал свои навыки. Но, несмотря на свои успехи в освоении воинского искусства, действовать он предпочитал по ситуации, не полагаясь на стили боя и заученные приёмы, обыгрывая врагов в первую очередь благодаря смекалке.
Впрочем, этот враг не требовал особого подхода или молниеносной реакции лао-даоши, известной всем даоши-цу. Ставшая привычной для четверых братьев-монахов тактика разделения врагов на мелкие группы сработала и сейчас, принеся кровавые плоды победы, что перекрасили землю в бордовый цвет.
Когда последний варвар пал, монахи обратили внимание на пленных. Пятеро освобожденных носили традиционную для местных селян одежду, но четверо из них смотрели на молодого земляка с нескрываемой ненавистью. Двое зрелых мужчин держали юношу по рукам, не давая вырваться и убежать.
Пока монахи собирались вокруг освобождённых селян, один из них ударил дёргающегося юношу в живот, выбив из того весь дух. Затем последовали тяжёлые удары от всех остальных, но стоило монахам окликнуть селян, те сразу же прекратили бесчинства. Отпустив юношу, мужчины позволили ему рухнуть на четвереньки и отдышаться, давая чётко понять, что лучше ему не сопротивляться.
– За что вы его бьёте?! – твёрдо, но не громко вопросил Теньзянь, встав напротив пятерых селян.
Возвышаясь над ними по меньшей мере на две головы и удерживая посох с тяжёлыми окровавленными массивными лезвиями, он производил грозное впечатление, даже несмотря на доброе юношеское лицо. Путь монаха запрещал рубить с плеча как в делах, так и в суждениях, но разгорячённый недавним боем воин может выглядеть угрожающе даже против своей воли.
– Господин, позвольте объяснить, – ответил на вид самый старший. Мужчина свёл руки вместе в приветственном жесте и отвесил поклон, опустив голову до уровня груди. Традиционное приветствие воинов и господ, хорошо знакомое даоши-цу. Прочие селяне, что стояли на ногах едва начали следовать примеру старшего, как один из них приблизился к земляку, коснулся его и указал на иероглиф, вырезанный из дерева и висевший на верёвке на шее Теньзяня. Подобные знаки также были нарисованы на различных элементах доспеха всех четверых монахов. Заметив их, мужчина поспешил попросить прощения и поправить себя. – Я вижу, вы доблестные служители Неба! Позвольте поприветствовать вас как полагается.
Все четверо селян отвесили поклон по пояс. Когда они выпрямились, монах провёл рукой из стороны в сторону, молча благословляя их от имени Высшего закона.
– Так почему вы ударили этого юношу? Неужели он заслужил ненависть своих земляков, когда в самом разгаре война с жестоким захватчиком?
– О да, ещё как заслужил! Особенно в такое время. Когда пришли захватчики, они потребовали у нас продовольствие для своей гнусной армии и этот подлый предатель выдал, где мы спрятали часть наших запасов, которые мы добывали этими руками! – земледелец указал в сторону телег, запряжённых невозмутимо смотрящих на беспокойных людей волами. – Нас же за то, что мы утаивали еду забрали на работы. Представляете? Они хотели, чтобы мы помогали им в войне против нашего же господина! И всё из-за него!
Лао-даоши нахмурил брови и произнёс:
– Это серьёзное преступление, но зачем же он это сделал?
Другой мужчина толкнул юношу и тот упал на бок.
– Зачем ты это сделал, Атхит?
Поднявшись, тот начал мямлить:
– Пока они решали, сколько оставить нам на пропитание, их воины приставали к нашим женщинам, грозились изнасиловать их и говорили, что заслуживают награду за то, что пришли в такую бедную деревню, проделав долгий путь. Они угрожали моей маленькой сестре! Я всего лишь хотел, чтобы они поскорее ушли, оставив нас в покое!
– И как, оставили в покое?! – злобно произнёс ещё один селянин, с трудом произнося слова.
– Нет… – прошептал юноша.
– Они избили старейшину и его семью, затем принялись за остальных. Пытали кого захотят! У меня они вырвали зубы, а у него ногти, – он показал на своего товарища. – И это мы ещё легко отделались!
– Что стало с его сестрой? – сочувствующе спросил Цхань.
Мужчина махнул рукой. Его лицо, в отличие от заинтересованного монаха не отражало какого-либо переживания, кроме злости.
– Её швырнули в сторону, когда узнали об обмане и потеряли к ней интерес. Потом она спряталась, пока с нами разбирались, так что… отделалась синяком в худшем случае.
– Где ваша деревня? – подал голос Циу Ло.
– Прямо по дороге перед поворотом на север и бамбуковым лесом.
– Это нам по пути, – произнёс Цхань, глядя на едва заметные следы на дороге. – Как далеко до вас?
– До темноты успеем, если выйдем сейчас.
– Что ж, – вздохнул Теньзянь, глядя на селян, чьи увечья стали очевидны после их слов. – Пока мы пойдём с вами, а потом решим судьбу этого преступника.
Кивнув, старший отдал землякам указания, и все стали готовиться к выходу: возы с волами развернули, юношу привязали к телеге, а монахи оседлали своих лошадей. Через минуту, все уже покинули недавнее место боя, стараясь успеть до темноты.
Лесная дорога вела этот небольшой обоз, охраняемый даоши-цу. Замыкали колонну Бато и Цхань. Теньзянь и Циу Ло шли, всматриваясь вдаль. Когда громкий крестьянский голос стал доноситься до ушей монахов, товарищ лао-даоши тихо произнёс:
– Могу я спросить тебя, как ты поступишь с преступником, брат?
Размеренная речь друга накатывала волнами спокойствия, повторяя ритм движений тела, раскачивающегося в седле.
– Конечно, Циу Ло, – произнёс Теньзянь, но не спешил ответить, взяв немного времени на раздумье. Схватить удалось немного, вечно молчание длиться не могло, поэтому пришлось продолжить. – Закон нам чётко говорит, что местная власть имеет право судить преступника, так что я не вижу причин им отказать.
Брат по оружию и ордену кивнул, но позволил себе не согласиться со старшим товарищем:
– Ты собираешься отдать его им, даже несмотря на обстоятельства?
– Какие же обстоятельства ты имеешь ввиду?
– Их обуревают чувства. Гнев… подобен пламени, что колышется от порывов ветреной души. Правосудие может обратить его орудием возмездия в своих руках, но полыхая слишком ярко, этот огонь способен ослепить.
– Пламя очищает, когда помыслы чисты и превращает в пыль то, что уже готово обратиться в пепел, – продолжая сравнение, возразил Теньзянь. – У них есть причины гневаться. А я по-прежнему не вижу причин им отказать.
– Ты знаешь, что есть и другое обстоятельство.
– Его опасения относительно судьбы сестры? Нам сложно судить о том, насколько они были обоснованы. Захватчики часто угрожают и бьют крестьян, но не всегда это перетекает в пытки, как в итоге произошло из-за этого юноши. Так что я вновь не вижу причин отказать совету деревни. Они в праве судить члена своей общины. Таков закон.
– Ты прав, Теньзянь. Но есть и другой закон. Ты сам можешь вершить правосудие, поскольку это государственное дело…
Лао-даоши прервал его, поставив точку в разговоре:
– Если судить его за измену, участь приговорённого может быть ещё хуже, Циу Ло.
***
Оставив лес позади, путники увидели вырастающую из-за холма деревню. Вдали от неё раскинулось море бамбука, растущего плотным строем до самого горизонта. Между этими двумя лесами и расположилось поселение, выстроенное в соответствие традициям – дома стояли кольцами вокруг небольшого вытоптанного поля с колодцем.
Всю эту картину постепенно затягивала тьма – солнце, покидая землю, тянуло за собой свой огненный плащ, а луна ещё не выбросила серебро. Когда на небе загорелись звёзды, путники уже подошли к домам. Встречать их вышла вся деревня, освещая небольшую площадь факелами.
Из-за обоза выбежал старший из спасённых крестьян. Он встал между монахами и старцами, возглавлявшими толпу местных, вышедших навстречу. Не сразу, Теньзянь увидел в свете фонаря, насколько покалечены были многие жители деревни, в особенности старцы, среди которых он узрел жреца.
– Старейшина, это доблестные монахи-воины! Они спасли нас, – произнёс он и поклонился по пояс. Все последовали его примеру, кроме старцев. Те почтительно кивнули, но от людей их возраста этого более чем достаточно.
Вновь Теньзянь благословил приветствовавших его мирян и спешился вместе с товарищами. Поприветствовав старцев, он услышал от одного из них:
– Вы спасли наших друзей от рабства, вернули отобранную еду и привели обратно предателя, – просипел, надо полагать, самый уважаемый среди седовласых жителей деревни. – Прошу позволить нам отблагодарить вас кровом и пищей – это немного, но всё что мы можем дать в это непростое время.
– Этого более чем достаточно, уважаемый старец, – ответил лао-даоши. – Нам действительно будет очень кстати безопасный ночлег после целого дня пути. Но прежде чем воспользоваться вашим гостеприимством, позвольте спросить, не видели ли вы проходящую мимо пару путников: мужчину средних лет в доспехах и юную девицу в дорогом платье? Мы ищем их, чтобы спасти от захватчиков, также как помогли вашим товарищам.
В толпе раздались голоса, начавшие обсуждать вопрос монаха. Было трудно разобрать среди них тихое бормотание старухи, хоть она и стояла в первом ряду. Однако чуткий Цхань обратил своё внимание на её слова и подал всем знак, чтобы ей дали возможность высказаться.
– Вчера вечером, дорогие мои, когда я шла по ягоды, в бамбуковом лесу скрывались двое путников с лошадьми, – произнесла женщина, после того как все затихли. Повернувшись к старосте, она продолжила, – Пусть наши гости переночуют в сеннике у моего дома, а я их накормлю и всё им расскажу.
Староста улыбнулся и кивнул.
– Бунси печёт прекрасные ягодные пироги, мои друзья. Это лучшее не только из того, что можем дать вам мы, но и многие города и сёла в округе. Прошу, Бунси, проводи гостей к себе. Если что-то будет нужно, отправь сына ко мне, я обеспечу.
Женщина махнула монахам рукой, давая знак следовать за ней, но тут Теньзянь увидел, как связанного юношу начинают куда-то вести.
– Атхит! – выкрикнула девочка и попыталась подбежать к юноше, но женская рука удержала её. Бросив на неё радостный взгляд, парень быстро замотал головой и отвернулся.
– Какую участь вы ему готовите? – спросил Теньзянь.
– Предателю? – сурово произнёс староста, глядя на связанного крестьянина. – Его ждёт справедливый суд за деяние, которое он совершил.
Рядом встал жрец, перебирающий в руках камни и добавил:
– На всё воля Неба, братья, – уверенно произнёс он, и кивнул Теньзяню, как будто успокаивая его.
Кивнув в ответ, лао-даоши последовал за Бунси, чувствуя, что груз ответственности наконец-то рухнул с его плеч.
Хоть монахи и привыкли к походной, полной лишений жизни, ночевать на мягком сене им было приятнее, чем на земле во время войны и постоянной угрозы нападения. Поэтому едва голова лао-даоши коснулась недавно скошенной травы, разум затуманился и, как полагают мудрецы, душа монаха отправилась на небо, созерцая картины, происходящие в других мирах, чтобы под утро вернуться в тело и пересказать увиденное приземлённой и набитой мирскими заботами голове. Впрочем, в этот раз душа почувствовала, как её резко тянет вниз, словно хозяин тащит за узду упрямого осла. Опешив от неожиданности этого рывка, душа сорвалась со звёзд и устремилась вниз, пройдя сквозь крышу, ворвавшись в тело, от чего оно содрогнулось и вскочило на ноги.
Реакция монахов заставила их подняться, как только ушей достиг крик, разорявший ночную тишину. Предсмертный вой, наполненный ужасом – его ни с чем не перепутать тем, кто сталкивается с нечистой силой. Страх совершенно неизвестной смертельной угрозы – вот какие сведения доносил несчастный до даоши-цу ценой своей жизни. Это позволило им успеть схватить оружие и подготовиться к битве.
Выскочив из сенника, неодоспешенные, но вооружённые, монахи устремились в сторону, откуда до них донёсся вопль. Деревня состояла из нескольких колец домов, – те скрывали существо, вселившее ужас в человека. Но истошный вой, полный боли, издаваемый уже не человеком дал понять, что нужно бежать к окраине села.
Когда даоши-цу выбежали к последнему дому, они увидели несколько тел, разорванных на части. Рядом в стену дома вжался жрец, а перед ним оскалившись стояла тень, окрашенная кровью, на шее которой висел кусок петли.
С трудом Теньзянь смог разглядеть в этом чёрном изуродованном существе Атхита. Теперь это был ягоай, напоминающий тех, с кем ему пришлось сражаться двумя днями ранее. Зная об их слабости и видя, что сейчас самое время отвлечь демона от добычи, лао-даоши сосредоточился и направил внутренний свет на нечисть. Вслед за светом, на существо обрушилась железная перчатка Бато.
Взвыв, Атхит извернулся и нанёс размашистый удар, словно тигр или медведь взмахнул могучей лапой. Конечно, Бато защитился перчаткой, но сила, с которой на него набросился демон заставила отскочить, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Оправившись от прикосновения железных кулаков, яогай тенью закружился вокруг монахов, стараясь обескровить их быстрыми ударами. Впрочем, посреди боя раздался крик, привлекший внимание всех его участников.
– Атхит! – раздался детский голос.
Девочка со слезами смотрела на окровавленного и изуродованного старшего брата. Тот медленно повернулся к ней всем телом и открыв зубастую пасть, силился выдавить из неё слова. Вместе с чёрной жижей с губ слетало лишь полное боли и ненависти мычание, но глаза, ещё мгновение назад горевшие яростным огнём, словно остыли. Осмысленный взгляд стеклянных глаз был чужд демону, но всё же он был реален. Казалось, ещё чуть-чуть и он сможет что-то сказать, но надежда – непростительная роскошь, когда всему живому грозит опасность. Взгляд окончательно остекленел, когда широкое лезвие лунного посоха разрубило шею. Голова покатилась по земле, приближаясь к ногам ребёнка.
Девочка сделала шаг навстречу голове брата. Слёзы ручьём текли по бледным от страха щекам, а руки неестественно вытянулись вперёд и вниз, скованные напряжением, как и каждый мускул её тела. Горе девочки, потерявшей родного брата вперемешку с ужасом от непонимания происходящего смешались в хрупком сосуде, грозя разорвать его от противоречия. Но связь с покойным была сильнее и девочка, после паузы, продолжила идти вперёд.
– Не трогай эти нечестивые останки! – выкрикнул жрец девочке, но та ещё быстрее побежала, схватила голову брата и рванула прочь от мужчины.
Цзань устремился за ней, а Теньзянь преградил жрецу дорогу своим посохом.
– И таков ваш суд?! – закричал он, обжигая взглядом не только служителя, но и подоспевших жителей деревни во главе со старостой. – Такова по-твоему воля Неба?! Лишить человека погребения!
– Посмотри, что из-за него сделали с нами! – указал старец на свежие раны, оставленные захватчиками.
– Вы повесили его как собаку! – Теньзянь указал на ближайшее к поселению дерево, с ветви которого висела оборванная верёвка, другой конец которой лежал на земле у тела демона. – Никому не позволено так поступать с людьми! Теперь вы знаете, что неуспокоенные души могут вернуться.
– Мы думали, такое бывает только в сказках… – произнёс кто-то, но его прервал монах:
– Глупцы! Несите бумагу! Я напишу письмо всем священнослужителям от имени лао-даоши с указанием проводить полное погребение любого. И скреплю своей печатью. А вы отнесёте его в храмы ближайших городов.
Но не успели жители деревни исполнить поручение Теньзяня, как из глубин бамбукового леса раздался пронзительный вой. От него веяло знакомым холодом, который лао-даоши ни с чем не мог спутать. Птицы, хорошо видимые в лунном свете, сорвались с деревьев там, куда направлялась ван-нар и её телохранитель. Монахи переглянулись и без слов поняли, что теперь каждому из них известно, куда предстоит держать путь.