Часть первая
Недавно я случайно встретила на улице свою бывшую ученицу. Я бы, конечно, прошла мимо этой очаровательной блондинки, если б она сама меня не окликнула. Так странно узнавать в молодой симпатичной женщине черты десятилетней озорной девчонки с задорным хвостиком и золотистыми веснушками на носу.
Мы посидели в кафе, с удовольствием вспомнили наш 5 «А». Я долго расспрашивала Иринку о судьбе ее одноклассников. А вечером на меня вдруг нахлынули воспоминания о моей недолгой работе в сельской школе.
В начале 2000-х я училась на 4 курсе заочного отделения московского университета. Два раза в год ездила в столицу сдавать экзамены. Денег отчаянно не хватало, и в промежутке между сессиями я решила подыскать себе какую-нибудь работу. В районо мне предложили место учителя русского языка и литературы в небольшом селе. Директриса на радостях доверила мне — самоуверенной двадцатилетней девице с незаконченным высшим образованием — преподавание в двух пятых классах.
***
Я знакомилась с 5 «А». Называла фамилию, ребенок вставал, и мы с минуту равнодушно смотрели друг на друга. Мы пока были чужими. Постепенно детки оживились и хором заорали:
— Дарья Сергеевна, а у нас еще Бармалеев есть!
— Кто?
— Бармалеев! Настоящий! — Антон ткнул пальцем во второй ряд.
За третьей партой, нахохлившись, сидел большой круглоголовый мальчик в коричневой спортивной куртке. Щеки горели. Он выглядел старше и угрюмей моих десятилетних сорванцов. Я подошла к его парте.
— Это ты?
— Ну и че-е? — мальчуган с хмурым видом тянул слова. Щеки горят.
— Ничего. Классная фамилия.
Детки «грохнули». Я удивилась:
— Что за странная реакция на мою фразу?
Слово «реакция» многих заставило присмиреть. Катя осторожно выкрикнула:
— Смешно же? Такая фамилия смешная!
— Не смешная, а веселая. Из мультика. Услышишь, сразу настроение поднимается.
— Понятна-а? — Бармалеев расправил плечи. — Смеются еще дураки, в натуре.
— Хамить-то необязательно. Как тебя зовут?
— Ну, Сергей, — он напряженно ждал. — А че-е?
— Ничего. Тебе сколько лет?
— Ну, тринадцать. А че-е?
— Он уже два раза на второй год оставался! — высунулся Антон.
— Ну и че-е? — Бармалеев втянул голову в плечи. — Тебя спрашивают? Ишак!
— Сам ишак!
— Антон! — я погрозила Максимову пальцем. — А ты уймись, Сережа.
— Сере-ежа, — Бармалеев расплылся в улыбке. — Гы!
***
Вскоре мне стало ясно, почему этот угрюмый, болезненно застенчивый парнишка третий год сидит в пятом классе. Учился он из рук вон плохо. Диктанты и сочинения Бармалеева я проверяла в первую очередь, иначе к концу проверки сошла бы с ума. Море грамматических ошибок, ни одного знака препинания. Коронное слово — «пойжайлуйстай». Если бы не жалела, «двойки» выстроились бы в сплошной, стройный ряд.
Сергей был одет скромно, даже бедновато, но очень опрятно. Учебники аккуратно обернуты, тетрадки чистенькие, в дешевом пенале всегда есть запасные ручки и карандаши. Чувствовалось, что дома за мальчишкой следят. В отличие от классных работ домашние задания выполнялись не ниже, чем на «четверку». Я только вздыхала:
— Сережа, кто за тебя домашнюю работу делает?
— Сам, — он заливался краской. — А че?
— Твой там только почерк. Кстати, очень красивый. Мама помогает?
— Тетя.
— Плохую услугу тебе тетя оказывает.
— Ну и че? — с хрипотцой басил Бармалеев и усмехался
Он делал вид, что ему на все наплевать. Смеялся и втягивал голову в плечи. Раскрыв тетрадь, вздыхал на весь класс:
— Опять двойка, блин!
— Сережа, а что я могу поставить? — я расстраивалась больше его. — Тридцать ошибок, Сереж.
— А я че говорю, что ли? — обижался он. — Просто вслух сказал. Уже вслух ничего сказать нельзя, блин. Как эти дуры говорят, так ниче. А мне сказать нельзя.
— Не огрызайся, — Руслан исподтишка толкал Бармалеева в бок.
— Ты просто сам тупой, а на Дарью Сергеевну злишься, — заботливо объяснял Антон.
— Максимов! — я ударила тетрадкой по столу. — Еще раз услышу это слово, будет серьезный разговор! Ты сам-то как написал, умник?
— Да во-от же, — Бармалеев обернулся к Антону. — Макси, после урока получишь. Понял, урод?
— Слушай, друг, ты следи за речью, — посоветовала я. — Урод, ишак… Что за слова такие гадкие? Ты тоже хорош.
— А че? Сам, блин, тупой, а на меня говорит, — глаза у Бармалеева, как у несчастного слона.
— Значит, не слушай его! Ты можешь учиться не хуже других.
Бармалеев довольно сопел, а я сама себе не верила.
***
В классе Сергея не любили. Меня это сильно огорчало, а ребята хором оправдывались:
— Да ну его! Шуток не понимает, дерется, обзывается!
Девчонки высказывались еще суровее:
— Дурак набитый!
Шуток Бармалеев действительно не понимал. Резко реагировал на малейшее замечание в свой адрес. Сразу вставал на дыбы и выдавал сто бранных слов в ответ. Сергею казалось, что все его ненавидят, что все хотят его обидеть. В самом невинном вопросе он видел подвох и желание посмеяться над ним. Маленький несчастный ежик.
***
В конце первой четверти я раздала ребятам листочки и попросила рассказать о себе. Мне было недостаточно того, что я о них знала.
— Дарья Сергеевна, а про что писать?
— Расскажите, чем вы увлекаетесь, что любите, а чего терпеть не можете. Дайте себе характеристику. Напишите, с кем дружите. Какие школьные предметы вам нравятся и почему.
— А можно написать, кто мне в классе нравится, а кто нет? — спросил Женька Борисов.
— Пишите все, что считаете важным. Ваше сочинения вслух обсуждаться не будут. Только без ябедничества и мелких обид. Каждое мнение должно быть обоснованным.
К моему удивлению, почти все пятиклашки писали о том, кого они в классе уважают, а кого — нет. Бармалеев сидел красный, беспричинно смеялся, втягивал голову в плечи. Громко, чтобы слышала я, говорил:
— Да они все меня не уважают! Че я не знаю, что ли? Пишите-пишите. Я, блин, тоже напишу.
Дома я читала детские откровения. В каждом сочинении «не уважаю Бармалеева», «не люблю Бармалеева». Я уже боялась смотреть дальше. Вдруг Славкин листок: «У меня есть лучший друг Бармалеев Сергей. Мы с ним ходим на гандбол. Сергей —очень нормальный друг, только иногда смеется на русском языке».
Я вздохнула с радостным облегчением. Ну хоть один хорошее написал.
***
На другой день ребята приставали ко мне с расспросами. Я напомнила, что обещала держать все признания в глубокой тайне.
— Да можете говорить! Что вы стесняетеся? — Бармалеев хмыкнул. — Что я не знаю? Меня все ненавидют!
— А за что тебя любить? — загалдели девчонки. — Девочек бьешь!
— Ну! — Бармалеев победно заглянул мне в лицо. — Я же сказал! Меня, что ли, не уважают? Меня, да?
Он безразлично посмеивался и смотрел на меня как на волшебницу. Я удивленно пожала плечами:
— С чего ты взял, что тебя никто не любит? Между прочим, Слава Перов назвал тебя своим лучшим другом. А просто так лучшим другом не называют.
— Я сам знаю, — Сергей метнул в сторону Славки такой благодарный взгляд, что мне стало не о себе.
***
Ко мне Бармалеев относился странно. Мог проворчать весь урок в ответ на мое замечание. Мог хихикать и выкрикивать всякую ерунду, ежась от укоряющих и угрожающих взглядов одноклассников. Но черты не переступал.
Выходя к доске, Сережа тут же терялся и замыкался в себе. Стоял, уткнувшись глазами в пол, и молчал. Бедняге было проще получить плохую оценку за невыученный урок, чем проронить хоть слово на публике. Специально для таких застенчивых ребят я придумала письменные задания по литературе. В журнале напротив фамилии Бармалеева появились «четверки». Я хвалила Сережкины косноязычные размышления, а он радостно сопел.
— У, блин, мысль дописать не успел! — возмущенно орал мой второгодник, если поток его рассуждений прерывал звонок с урока.
Сергей хотел мне нравиться, но он не мог запросто подойти, как другие ребята, и о чем-то поговорить, поделиться какой-то невероятной новостью или рассказать смешной анекдот. Но мальчик старался, как мог. Бармалеев был убежден, что мне интересней с другими детьми, и мое доброжелательно равнодушие отбивало у него всякую охоту учиться.
В один прекрасный день я почему-то решила, что нашла подход к этому обидчивому, замкнутому и странноватому парнишке. Мне казалось, что с Бармалеевым у меня никогда не возникнет каких-то серьезных проблем, но как же я ошибалась. В новой четверти Сергея словно подменили.
***
В каждом классе есть свои «наказания божьи». В 5 «А» их было двое. Второгодники Аджигитов и Остапчук прослыли отпетыми хулиганами. Они могли неделями прогуливать уроки, дерзили классному руководителю и директрисе, терроризировали одноклассников, никогда не выполняли домашнего задания. Мне они не грубили, даже соблюдали некий негласный нейтралитет, но… Остальные дети этих двоечников презирали и побаивались.
И вот в начале второй четверти к двум моим «наказаниям» прибавилось еще одно. Устав от всеобщей неприязни и одиночества Бармалеев примкнул к тем, кого посчитал сильными и независимыми. Сережа отчаянно хотел с кем-то дружить. Новым приятелям надо было соответствовать, и Бармалеев обнаглел.
***
Сейчас мне трудно представить, что на протяжении целого месяца я не могла спокойно думать о том, что завтра снова увижу инфантильного, вечно взъерошенного, отвратительного Бармалеева.
У меня тогда была черная полоса в жизни. Я старалась, как могла, скрыть от ребят свое подавленное настроение, но дети удивительно чувствуют все оттенки настроения у нас, взрослых. Дети все чувствуют. Я хотела тишины и спокойствия, и мои любимые пятиклашки, не сговариваясь, создали на уроках идеальную атмосферу для занятий. Все, кроме Бармалеева. Глядя на его ухмылку, я сдерживала негодование из последних сил.
Мы вели войну. Я — взрослый и вроде бы неглупый человек — воевала с тринадцатилетним пацаном, который сам в себе запутался. Я не могла простить ему неприятного хриплого голоса, глупых ужимок, неуважения к ребятам, он — моего предвзятого отношения. До сих пор стыдно вспоминать.
Стоило Бармалееву сказать лишнее слово, как я злобно шипела:
— Замолчи-и.
— А че я?
— Не «че», а что! Замолчи, сказала.
Практически каждый урок превращался в кошмар. Бармалеев спорил, мешал другим ученикам слушать, спрашивал громовым голосом:
— Аджигитов, ты седня в футбол играешь?
Вразвалку выходил к доске, посмеивался: «Ну и не учил я!» Письменные задания он давно уже не выполнял. Я платила той же монетой. Иначе, как «Бармалеев!», я к нему не обращалась. Больше не защищала его перед ребятами.
Сергей этого не ожидал. Он, видимо, считал, что я умнее и мудрее, но двадцатилетняя соплячка с высоким самомнением оказалась никудышным педагогом.
Когда он глупо хихикал, меня колотило от этого смеха.
— Что ты хихикаешь, черт возьми! Как...
— Как кто? — Бармалеев ухмылялся.
— Никто! Одни двойки в журнале. Досмеешься, когда на второй год останешься.
— Да ну и че? — Сергей угрюмо смотрел мне в лицо. — Я уже два раза оставался. Че вы пугаете-то?
— Да ничего! Нужен ты мне, пугать тебя. Хоть три года сиди.
— Могу и пять лет сидеть, поняли?
Двойки сыпались градом, но я не ставила их журнал. Я твердо знала, что ни один ребенок не останется из-за меня на второй год.
Мои кровопийцы Бармалеева ни в грош не ставили, и за друга не считали. Саня Аджигитов, смышленый, остроумный пацан, вдруг стал потихонечку учиться. Я чувствовала к нему симпатию. Бармалеев с ненавистью смотрел на меня и втягивал голову в плечи. Я отняла у него друзей.
Автор: Дарья Ракитина
Другие рассказы автора
Подписывайтесь на канал и ставьте лайки!