Генри Эванс кутила и циник, небрит, немолод. Генри всем говорит (в его голосе жуткий холод): в этом городе можно остаться, раз хмель и солод составляют немалую часть твоего меню. Подворотни, дворцы. Пополам нищеты и блеска. Генри Эванс уехал бы, если бы не Франческа. Вероятно, сам бог прибавляет в бинокле резкость, так красиво летит дорогая навстречу дню.
В ранней юности Генри был строен, высок и ладен. Если музыка — джаз, если Мэри — конечно, Блади. Бесконечное солнце лежало на водной глади, когда Генри с утра возвращался к себе домой. Постепенно обрюзг, подобрел килограмм на двадцать. Перестал на звонки собутыльников отзываться. Генри больше не выглядел маленьким оборванцем, правда, Эванс при этом по-прежнему много пил. И вот тут появилась Франческа. В кафе напротив, где в любую погоду темно, как в подземном гроте, Генри Эванс смотрел на Франческу и даже вроде с пьяных глаз признавался за стойкой, что он дебил.
Генри Эванс — толстяк и зануда — влюблен до дрожи. Иногда ему кажется — нет ничего дороже. В этом городе можно остаться, раз спирт и дрожжи превращают в философа сноба и дурака. Генри думает: нет, мне нельзя потерять рассудок. Но Франческа трясет волосами, гремит посудой. Не особо вникая в вечерние пересуды, на поклонника смотрит, как будто издалека: я насквозь тебя вижу, раззява и недомерок.
Генри знает — Франческа гаргулья, она химера. В листопадную осень под крышей её премьера. По невнятному замыслу нравится каменеть. Дождь встаёт между ними забором и частоколом. Молодая вода у Франчески сочится горлом, словно бог к ней спускается сверху, босым и голым, пока прочие делят заботы, вино и снедь.
По бульвару слоняются тени чужих историй. Продолжается мир по инерции, на повторе. Генри шаркает мягкими тапками в коридоре. Воротник у рубашки помят, голова седа. Задевая за стул, Генри думает: к черту стулья. Но которое небо на крыше живёт гаргулья. У Франчески орлиные когти и пасть акулья. Генри точно останется в городе навсегда.
Потому что не верит в чудовищ, вампиров, банши. Потому что влюблен, как уже говорилось раньше. Дождь — великий обманщик, заслуженный барабанщик — практикует вполне заурядное ремесло.
Но при этом в такси пахнет яблоком и инжиром, а на кухне скучает тарелка с застывшим жиром. Потому что у Генри —распутника и транжиры — вот буквально вчера из спины проросло крыло.