Смерть наступила быстро. Секунд 30. Из кухни я услышала, как она истошно кричит. Первый раз громко и как будто с вопросом произнеся его имя.
Я писала сообщение брату. Он спросил «как он?». Я отвечала, почему он не хочет никого видеть, кроме нее и меня. У него были на то причины. Когда ты так истощен, как он, сложно кого-то видеть. Когда ты так истощен, чувствуешь, как много сил уходит на то, чтобы говорить, отвечать, соответствовать ожиданиям, быть с теми, с кем на самом деле не хочешь быть. Пока мы полны сил, кажется, что немного заставить себя несложно, даже естественно – от меня не убудет. Когда ты так истощен, каждое слово не тому человеку стоит минуты жизни. А минута жизни – это чертовски дорого! Каждая мысль о том, что другой ждет от тебя реакции, улыбки, жеста, давит уже не морально, физически втаптывает истощенное тело в кровать.
Второй раз через секунду, громче и с животным ужасом.
Я выскочила из-за стола. Почему-то так запомнился его угол, покрытый клеенкой, будто я целую минуту огибала его бедром – на самом деле меньше секунды. Потом, уже потом, я корила себя, почему не отреагировала на первый крик – увлеклась сообщением и словно бы не услышала. А могла прибежать на секунду раньше.
Пять метров от кухни до двери в комнату и еще семь метров от двери комнаты до кровати – еще два ее крика уже сошедшей с ума женщины. Она слева от него, я справа.
Он лежал на высокой подушке, заломив шею назад. Все его тело словно пробил удар током – напряглось в судороге. Веки плотно сжаты. Губы натянуты в напряжении и боли. Когда-то мощный торс и широкие плечи окостлявили и заострились, как у скелета. Руки. Где были руки? В кулаки вдоль тела? Не помню.
- папочка, папочка, родненький, миленький, хороший, самый лучший, солнышко, любимый, надо подышать, слышишь, надо подышать – скороговоркой сосредоточенно умоляла я.
Она продолжала кричать его имя ему в вечность. Только имя, требуя и приказывая, чтобы он услышал. Или пытаясь напугать смерть своей решимостью. Но мы боялись прикоснуться, словно бы наши прикосновения могли причинить ему еще большую боль или прервать его на процессе, в который он всецело погружен, как все боялись прервать его на всех его процессах, в которые он был погружен, всю жизнь.
И глаза его распахнулись, и взгляд сквозь потолок, сквозь все, и он сделал надрывный вдох через гортанный вскрик.
- вот так! Умничка! Молодец! Еще, папулечка, еще!
И выдох с громким криком из грудины.
Секунда. Меньше? Надежда, ведь дышит. И отчаяние – кажется, это не тот вдох, который должен быть, чтобы жить. И снова надежда, потому что тело его приподнялось для следующего.
И еще один вдох! Не такой напряженный и не такой болезненный, судя по чуть расслабившемуся телу и лицу. И выдох со стоном. Я еще не поняла, но почувствовала, что все.
И еще один вдох! Мягкий и пустой, будто уже очевидно ненужный ему, бесполезный, которого он не просил, но раз уж тут хотели… и выдох тихим шепотом. Мирно. Аккуратно.
Последний.
Скорее всего, это сердечный «сторожок» три раза пытался запустить уже умершее сердце в еще живом теле.
Нож вонзился куда-то в желудок. Тяжелый и ледяной. Сквозь боль я продолжала понимать происходящее. Ее крик, исказившееся лицо – она не собиралась мириться с его смертью. Однажды она спасла его этим криком затравленного зверя, которому нечего терять, и он готов броситься, хоть на Бога, хоть на Дьявола, защищая то, что ему дорого.
- что ты стоишь!? Надо качать! Надо сердце качать! Давай!...
#смертьблизких #утрата #утратаблизких #психотравма #смерть #травма #отец #отецидочь #смертьблизкого