Иван Иванович живет на Моховой. В его парадной светит лампа в сорок ватт. Иваныч ходит с непокрытой головой, сентиментален, чуть простужен, лысоват.
У рукавов неподходящая длина. Загнулся ворот у немодного пальто. Когда спесиво надувается луна, Иван Иваныч, как усталый понятой, хрустит суставами, глядит туда-сюда, слегка тревожится: и что же я, дурак. Храпит сосед. На кухне капает вода. Иван Иваныч надевает черный фрак поверх тельняшки, придавая некий шик существованию мужчины средних зим.
Иван разглаживает древние клеши, цепляет запонки. О да, неотразим. Он в эти редкие моменты Аполлон. Хрустит листва по парку — хворост и щербет. А в подворотне, возле сфинксов и колонн, Иван опять играет соло на трубе.
Инесса Львовна проживает у моста. Она сварливее купчихи, но тощей. Инесса Львовна — от макушки до хвоста — большая птица цвета ангельских плащей. Инесса — зря переведённое ребро.
На тень Инессы дружно прыгают коты. Когда луна грозит пролиться серебром, Инесса Львовна понимает — всё, кранты. Иван Иваныч снова вышел поиграть, и по Фонтанке снова пробегает дрожь. Конечно, мать его, Ивана, перемать, хотя изящен самозванец и хорош. Инесса Львовна, для порядка попеняв на беспокойство, суетливость, диссонанс, летит к Иванычу, бела как простыня. Над проводами, мимо зданий. Мимо нас.
Не птицей — женщиной, умеющей летать, хотя не стоит музыканту говорить. Стальное небо — не могильная плита. Инессу взглядом провожают фонари, пока в казарме гренадёрского полка не просыпается служивый всех времён, который слушает, завидуя слегка, спешит к Неве и кормит чаек.
Без имён.