.
.
.
На днях, (18 октября) был день рождения поэта Михаила Кузьмина... Что бы я о нем сказал? Это поэт, который не понимается в юности, но хорошо открывается в зрелые годы, если иметь в виду его особенную сверхажурную поэтику , легкость, музыкальность, даже радостность . В русской поэзии мало радостных поэтов . Интересно и то, что Кузьмина очень любил Александр Блок, писавший Кузьмину что влюблен в каждую его строчку. Высоко отозвался Блок и о его откровенной прозе, которую современники поэта обвинили в пороке, (заметил бы, это Блок, чуждающийся откровенной чувственности, тем более "нетрадиционной". )Я же часто размышлял, насколько христианские циклы Кузьмина искренни или лукавы? Лишь с возрастом я понял, что и в христианстве и в гностицизме Кузьмин искал выхода из плена своего чувственного влечения , которое его. мучило. Сейчас, когда в российской думе хотят запретить многие сцены из русской литературы, а то и целые произведения, хотелось бы сказать , что все это такое ханжество . Не запрещать дух насилия и пошлости в сериалах по ТВ, а вот русскую литературу запрещать. Очень "нравственная" позиция , ничего не скажешь.
Александрийские песни: Отрывки
1
Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,
все мы четыре любили, но все имели разные «потому что»:
одна любила, потому что так отец с матерью ей велели,
другая любила, потому что богат был ее любовник.
третья любила, потому что он был знаменитый художник,
а я любила, потому что полюбила.
Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,
все мы четыре желали, но у всех были разные желанья:
одна желала воспитывать детей и варить кашу,
другая желала надевать каждый день новые платья,
третья желала, чтобы все о ней говорили,
а я желала любить и быть любимой.
Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,
все мы четыре разлюбили, но все имели разные причины:
одна разлюбила, потому что муж ее умер,
другая разлюбила, потому что друг ее разорился,
третья разлюбила, потому что художник ее бросил,
а я разлюбила, потому что разлюбила.
Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было,
а, может быть, нас было не четыре, а пять?
Михаил Кузьмин
ПОЧЕМУ Я ЛИЧНО НЕ ВЕРЮ В ГЕНДЕРНУЮ ФИЛОСОФИЮ
.
.
.
Верю ли я в гендерную современную философию? Нет конечно. Гендер не равен полу, когда гендер приравнивают к полу, совершают серьезную, грубую ошибку, смешивая культуру и природу, социум и биологию . В качестве примера, 17 век, век чисто мужской, а мужчины одевались изысканно или так же красиво как женщины, ни в чем им не уступая на балах или на светских вечеринках. А 18 век (век Руссо, с его Элоизой), как и 19 век - скорее женственный, (за исключением Наполеона , как грозного, но позднего отзвука мужского) но тогда и пришли эти скучные деления на мужское и женское проявление в обществе, выражающиеся и в образе одежды, вплоть до двадцатого века, в котором мужчины обязаны были носить короткие стрижки, а женщины длинные волосы. По мне все это такая скука. При всем при том, что я человек традиционной ориентации, отрицающий браки между одинаковыми полами. Хотя, по моему именно подобное, прозаично утилитарное рациональное отношение к мужчине, (как и вытекающее его отношение к женщине) и породило такую вот реакцию. В качестве иного примера, мне нравятся старые фотографии индейцев с их украшеньями. Это и в правду эстетично.
ВОЗВРАЩАЯСЬ ВСЕ ТАКИ К МИХАИЛУ КУЗЬМИНУ
.
.
.
Возвращаясь же все таки. к Михаилу Кузьмину, я долгое время его не понимал, как мне Елена Шварц не доказывала его гениальность. Возможно, потому, что мне мешала его понять его некоторая экальтированность, манерность, Кузьмину я предпочитал Велимира Хлебникова. Но позднее, к годам сорока – мне открылся Кузьмин, особенно, поздний,(с периода Форель разбивает лед) оказавший влияние и на Велимира Хлебникова , а кроме Хлебникова, если говорить уже о более позднем, советском времени и на таких разных, если не противоположных авторов как Евгений Рейн, и Елена Шварц . Я люблю его длинные гностические стихи "пламень Федры", или "ангел благославляющий" , в которых лично меня поражает и завораживает, как Кузьмин используя поэтическую технику Маяковского, ее преобразует в своих поэтически религиозных озарениях, в какие то небесные гимны. Так никто не писал с времен античности. Михаила Кузьмина просто интересно читать .
АНГЕЛ БЛАГОСЛАВЛЯЮШИЙ
(отрывок)
.
Прежде
Мление сладкое,
Лихорадка барабанной дроби, -
Зрачок расширенный,
Залетавшегося аэроплана дыханье,
Когда вихревые складки
В радужной одежде
Вращались перед изумленным оком
(Белоризцы при Иисусовом гробе
Вещают: «Кого ищете?»
А мироносицы в радостном страхе обе
Стоят уже не нищие).
И в розово-огненном ветре
Еле
Видны, как в нежном кровь теле,
Крылья летящей победы.
Лука, брошенная отрочьим боком,
Неведомого еще Ганимеда
И орла,
Похитителя и похищаемого вместе
(Тепло разливается молочно по жилам
немой
невесте),
И не голос, -
Тончайшей златопыли эфир,
Равный стенобитным силам,
Протрепещет в сердце: вперед!
«Зри мир!
Черед
Близится
С якоря
Взвиться
Летучим воображения кораблям.
Сев
Пахаря,
Взлетев,
Дождится
Нездешним полям».
Иезекиилево колесо -
Его лицо!
Иезекиилево колесо -
Благовестив!
Вращаясь, все соединяет
И лица все напоминает,
Хотя и видится оно,
Всегда одно.
Тут и родные, милые черты,
Что носишь ты,
И беглый взгляд едущей в Царское дамы,
И лик Антиноя,
И другое,
Что, быть может, глядит из Эрмитажной
рамы,
Все, где спит
Тайны шелест,
Где прелесть
Таинственного, милого искусства
Жива...
Крутится искряной розой Адонисова бока,
Высокого вестник рока,
Расплавленного вестник чувства,
Гавриил.
Античная печаль
.
Смолистый запах загородью тесен,
В заливе сгинул зеленистый рог,
И так задумчиво тяжеловесен
В морские норы нереид нырок!
Назойливо сладелая фиалка
Свой запах тычет, как слепец костыль,
И волны полые лениво-валко
Переливают в пустоту бутыль.
Чернильных рощ в лакричном небе ровно
Ряды унылые во сне задумались.
Сова в дупле протяжно воет, словно
Взгрустнулось грекам о чухонском Юмале.
Х Х Х
По черной радуге мушиного крыла
Бессмертье щедрое душа моя открыла.
Напрасно кружится немолчная пчела, -
От праздничных молитв меня не отучила.
Медлительно плыву от плавней влажных снов.
Родные пастбища впервые вижу снова,
И прежний ветерок пленителен и нов.
Сквозь сумрачный узор сине яснит основа.
В слезах расплавился злаченый небосклон,
Выздоровления не вычерпано лоно.
Средь небывалых рощ сияет Геликон
И нежной розой зорь аврорится икона!
1922 (Михаил Кузьмин)