Как это называется? Эссе? Рассказ? Не силён в терминологии. Просто написал когда-то (уже очень давно) в благодарность моим любимым людям
Когда мне было пять с половиной лет – это было зимой, в январе далёкого тысяча девятьсот восемьдесят третьего года – у меня появился младший брат. Все обычно говорят «у меня родился». Нет, родился он сам. Точнее, мама его родила. А у меня – у нас у всех – он именно появился. Я очень хорошо помню десять дней, которые мы с папой прожили вдвоём. Он отводил меня в детский сад и летел на работу – он специально попросил изменить ему рабочий график, потому что некому было отводить в сад ребёнка, то есть меня – а вечером забирал. Я спрашивал его: пап, а где мама? Она скоро вернётся? Он мне отвечал, что мама в больнице, но ничего страшного нет, потому что она уехала туда за маленьким братиком. А ещё раньше, летом, родители меня спрашивали, кого я больше хочу – братика или сестрёнку. Я отвечал, что братика. Почему-то стеснялся того, что дома может появиться девочка. И обязательно братика чтобы назвали Алёшей. А на лукавый вопрос мамы «А если всё-таки девочка будет?», я милостиво разрешал назвать её Леной. Не знаю, кто прислушался к просьбам ребёнка – бог, гены, случай – но появился маленький Алёша 😊
Мы с папой сидели вечером в обнимку – это когда он, уставший после работы, приготовит ужин и мы с ним поедим – и вместе ждали из роддома маму за неспешными «мужскими разговорами».
Помню, погода ещё была в те дни не слишком. Мокрый снег и гололёд. Потом я узнал, что мама просто взяла Алёшку на руки и ушла из роддома. Потому что врачи хотели их там оставить ещё на месяц. Что-то им кожа моего брата не понравилась. Пузырчатка была. Есть такой симптом при каких-то неприятностях. Но маму этим было не запугать, она очень хотела домой. К нам. Тем более, что братик чувствовал себя замечательно, хорошо кушал, и кроме этой пузырчатки ничего и не беспокоило. Папа привёз её вечером, а из садика меня забрал дедушка. Да, папа не всё сказал на работе. Да, с дедом, маминым отцом, они дружили. Но это был мой папа. Не мог он переложить на кого-то заботу обо мне. Хватало волнений за маму и Алёшку. Поэтому я был ему ещё нужнее.
Дома не было света. Второй или третий день. Вечера проходили при свечах и керосиновой лампе. И я маму даже не узнал сразу. Тем более, что голос у неё был немного необычный в тот вечер. Как будто после слёз. Но она улыбалась и была очень счастливая. А я обнял её и молчал. И тоже был очень счастливый. Очень-очень. Потому что она, наконец, вернулась, и больше никогда-никогда не уедет. Так я думал тогда. Ещё она привезла мне шоколадку «Фантазия». Молочную, с молотыми орешками. Большущую, в восхитительной шоколадного же цвета обёртке с белыми буквами, и волшебно похрустывающей фольге. Помните этот чудесный звук, когда разворачиваешь плитку шоколада, когда отделяешь её от фольги со звенящим хрустом? Если фольга не рвалась, я считал это чем-то в роде доброго знака, потому что с фольгой можно потом было придумать много разных интересных штук. В тот раз фольга тоже не порвалась. Это была самая вкусная шоколадка на свете. Вкуснее я не пробовал, честно. И другой такой не пробовал, хотя с тех пор, встречались, конечно, похожие.
Наверное, я всё-таки ревновал маму к брату. Хотя она постоянно была рядом со мной. Но я помню, что всё тогда было очень хорошо. У меня появились в жизни другие чудные дела. Кроме игрушек, детского сада и чтения – да, читать я научился очень рано, к моменту рождения Алёшки я уже перечитал в библиотеке все сказки, избирательно изучал небольшие заметки в «Науке и жизни», которую мы несколько лет выписывали, начал нешуточно интересоваться фантастикой – кроме всех моих обычных способов времяпровождения у меня появились такие дела, как поиграть с несмышлёным малышом в совершенно непонятные мне и скучные – так я, шестилетний и мудрый, считал тогда – игры. Или – это я наоборот, любил – напоить братишку из бутылочки сладким чаем. Он это тоже очень любил. Конечно же, катание в прогулочной коляске, в котором я выполнял роль двигателя, руля и коробки передач. Много чего было. Когда дома растёт малыш, обязательно много чего бывает.
Вот кто был молодец, так это папина тётка, баба Катя. Очень хорошая, замечательная бабушка, которая очень любила нас с Алёшкой и была с нами, пока родители были на работе, и пока брат не пошёл в детский сад. Помню, именно она тогда приохотила меня к чтению вслух. Я читал им с Алёшкой сказки и стихи из нашего домашнего книжного собрания. Ещё мы очень любили смотреть «Спокойной ночи, малыши!» по нашему старому чёрно-белому телевизору, бабе Кате очень нравился Хрюша. Замечательный ведь был поросёнок, правда же? Остальных зверушек баба Катя снисходительно привечала, а вот ворону Каркушу почему-то невзлюбила. Так и говорила: «ишь, Харкуша кака-то…» Говорок у неё был сугубо деревенский, порой и с крепким таким, мощным пролетарским словцом. Но она любила нас. А мы любили нашу бабу Катю.
Я очень радовался, когда Алёшка начал произносить первые слова. Конечно же, это были «мама», «папа», «Па» (это я!) и «баба Ка». Потом слов как-то сразу стало больше, появились «баба» (это бабушка, мамина мама), «деда» и куча других. Но вот эти четыре вспоминаются с особенным теплом. Видится, как я иду начинающимся летним вечером, часов около пяти, к нашему деревенскому дому, и словно снова мама с Алёшкой на руках высматривает меня на тропинке, приставив ко лбу ладонь, чтобы не проглядеть меня в лучах солнца.
Мне, конечно же, всё меньше хотелось играть с братом в детские игры. Я рос, интересовался космосом, химией, роботами – всем, чем угодно, но не воспитанием детей. И нашёл неплохой выход из положения. Мы с братом читали книги. Хорошие детские книги. И я с благодарностью вспоминаю огоньки в Алёшкиных глазах, когда он переживал вместе со мной очередное приключение Винни-Пуха или смеялся над проказами Карлсона или Пеппи Длинныйчулок.
Не всё, конечно, бывало гладко. И ссорились мы, и дрались тоже. Естественно, из-за полной ерунды. Как часто и бывает между братьями. Это тоже уроки жизни. Особенно мамины слова, которыми и гасились все наши ссоры: «вы подумайте только, ведь вы же друг другу роднее всех на свете, в жизни никого роднее не может быть». И ведь так и есть, правда же, мама?
Выработались и свои, только нам двоим понятные шутки, или годами носимые секретные прозвища – не стану их тут произносить, в них особая магия – которые мы прилепляли друг другу и со смехом ругались из-за них. Свои темы для серьёзных или, напротив, совершенно дурацких разговоров. Чего стоит, например, коронная Алёшкина фраза, которой он начинал все просьбы ко мне в ту пору, когда я учился в институте: «Пашка. Вот ты вращаешься в научных кругах…» После этого следовал ультиматум, целью которого было добыть страдающему младшему брату, допустим, штатив для пробирок. Или наша до сих пор не угасшая привычка в шутку обвинять друг друга то в сионизме, то, наоборот, в антисемитизме. Постороннему человеку это непонятно и скучно. А мы смеёмся, так вот. Или полусерьёзная-полуабсурдная манера обсуждать что-нибудь, когда мы что-то делаем вместе. Это, пожалуй, будет смешно многим, потому что напоминает настоящую гротеск-буффонаду. Только бывает это теперь уже очень редко.
Мы говорили с братом по душам всего несколько раз в жизни. О личном. И каждый раз это было горящими углями по сердцу. И все эти разговоры помнятся дословно. И именно из-за них мы понимаем друг друга с полувзгляда.
Когда я заканчивал школу, Алексей как-то даже, пожалуй, оскорбился, что мне вручили золотую медаль. Он тогда к учёбе относился прохладно. А после того, как я принёс домой пятёрочный аттестат, а потом, через пару месяцев (в девяностые вообще многое делали с опозданиями) и жёлтую монетку с нацарапанным на ней серийным номером, что называется, взялся за ум. И в свою очередь тоже получил медаль, правда, серебряную. Но факт остаётся фактом.
В самых серьёзных ситуациях он всегда снижал градус напряжения шуткой. Перед каким-то важным сочинением по литературе он бормотал фразу Белого Кролика из «Алисы в Стране Чудес»: ах, я опаздываю! Герцогиня будет в ярости!.. Вот так всеми уважаемая и до сих пор любимая учительница литературы и завуч нашей школы Нина Семёновна стала Герцогиней. В шутку её так стал за глаза называть весь Алёшкин класс. Кстати, после одного смешного случая добавилось ещё одно безобидное прозвище. Как-то, после проверки очередной письменной работы Нина Семёновна возмущённо сказала: ребята, как хотите, но старушку орфографию надо уважать! После чего кто-то из Алёшкиных одноклассников встал и честно пробасил: Нина Семёновна, ей-богу, мы вас очень уважаем! Все полегли от хохота, а Герцогиня стала ещё и Старушкой Орфографией.
От своего первого высшего образования я, на мой взгляд, получил гораздо меньше пользы, чем разочарования. Определяющим критерием послужила близость института к дому. И к тому времени, когда брату пришла пора поступать в институт, я настоял, чтобы родители отбросили все страхи и сомнения и отпустили младшего сына учиться в Москву. Так Алексей стал студентом Третьего медицинского. Тоже много всего было. Но его выбор был всё-таки поточнее моего. Работает брат по той специальности, которую выбрал изначально. Алексей – хирург. Очень хороший. Хирург и патологоанатом. Да такой, каких поискать. И это не мои слова. Все, с кем он сотрудничает, говорили мне это не раз.
А ещё он настоящий человек. Да, с непростым характером, который попортил ему в жизни немало. Там, где надо было, быть может, уступить, а он стоял на своём. И не обязательно из правоты – бывало, что и из упрямства. Хотя не мне об этом судить.
Однажды, когда мы с братом встретились по какому-то семейному поводу, он рассказал мне походя об одном дежурстве, которое выдалось на редкость тяжёлым. Буквально так это звучало. «Вымотался, жуть. Еле на ногах стою. Что там нас в отделении было – я да двое ребят-интернов. А тут, как назло – не успел прободную язву зашить, как «скорая» какого-то раненого привозит. Не буду же я пацанов на огнестрел ставить…» Он рассказывает и курит, а я смотрю и вижу, что у моего младшего братишки седина на висках.
Когда не стало папы, ни меня, ни Алексея рядом не было. Я тогда вспомнил мамины слова, которыми она успокаивала нас после детских ссор. Про то, что роднее нас друг другу быть не может. Мы как-то без слов поняли тогда, что изо всех наших сил мы вдвоём должны беречь маму. Потому что не имеем права раскисать. Потому что отец оставил нас не по своей воле. И что теперь мы – мужчины в доме. Хоть давно уже свои семьи у каждого.
А тем временем росли наши дети, внуки наших родителей. Всё происходило как-то естественно и просто. Нас с братом тоже побросало, поударяло об острые углы. И мы стали как-то ещё лучше друг друга чувствовать, понимать… Последние годы жизни мамы, когда мы узнали, что её убивает рак, мы как-то особенно мобилизовались. Мы редко улыбались, совсем не смеялись от души. Мы боролись с неизбежным. Особенно Алексей. Он находил способы облегчить мамино самочувствие, делал это так изобретательно, что я окончательно убедился: мой младший брат – врач от бога. В ночь, когда мама умерла у меня на руках, брат примчался облегчить её последние минуты. Он совсем чуть-чуть не успел, да это было и не нужно, слава богу. Маме не было больно.
Но он спас меня тогда. Мой брат Алексей не дал мне сойти с ума, удержал. Хотя и сам тогда еле держался. Какой, говорил он, я врач, если не могу помочь своим близким? Человек который спас, вытащил буквально с того света сотни людей, собрав их по кусочкам. говорил о себе с ненавистью и болью. Никогда не забуду его слова тогда, на кухне, когда он, злой, усталый, пьяный, сквозь прорывающиеся слёзы спросил меня: «Паш, что делать-то будем?»
Что делать… Я теперь всё время себя об этом спрашиваю. Только жить. Никак иначе. Ничего не остаётся. Родители нас для того и привели на этот свет, чтобы мы жили. И помнили. И чтобы они могли нами гордиться. Хоть и пафосно это звучит, а никуда не денешься.
Брат. Я хочу сказать тебе. Я очень тебя люблю. Роднее нас друг у друга ведь никого нет и не может быть. И наши семьи ещё. Наши дети. Это ведь правда. Именно так и говорила когда-то самая лучшая женщина на свете. Наша с тобой мама.
Будь, пожалуйста, счастлив.