В большом старом дилижансе нас привезли на встречу с очередным верховным Генералом-Председателем. Его только назначили, поэтому он очень хотел выслужиться перед сильными мира сего, оправдать доверие. Когда его патронов в очередной раз выбирали в Парижский Парламент, новоиспечённый Председатель проводил так называемые агитационные «встречи с трудовыми коллективами». На одну из таких «встреч» в принудительном порядке, как стадо, согнали и меня. На мою беду, место моё оказалось ровно напротив этого самого «Генерала-Председателя», как водится, наичестнейшего и самоотверженного человека, который с пылом и жаром рассказывал нам, почему же всё-таки так важно в очередной раз проголосовать за Жоржа Жака Габриэля. Правда его самого потом,через годок, этот самый Габриэль и выгнал под зад мешалкой. Чего-то он там всё-таки не оправдал, а на самом деле что-то не то своровал, и в придачу кого-то не того сношал, прелюбодей наш светлейший. Уж больно его святейшество был охоч до продажных женщин, да до длинного франка.
Но в тот момент, в патриотическом порыве, он представлял из себя для нас, убогих, небожителя, спустившегося с небес, чтобы наставить на путь истинный. И всё бы хорошо, да я в общем и сам не возражал, уже расслабился и получал удовольствие. Но… толи от слишком рано распустившихся каштанов, толи от аллергии, но нашёл на меня, как назло, ежесекундный чих и кашель, болезнь миссионеров, будь она не ладна. Бороться с ними было просто невыносимо и к тому же крайне неприятно. Чтобы сдержать кашель, который вылезал из всех моих щелей, я до боли сжал губы. Заткнул рот - кашель полез сквозь глаза, и по моему лицу потекли слёзы. Мне героически приходилось бороться с першением в горле, потому что и уйти нельзя, а если перебьёшь Генерала-Председателя, можно сразу было бежать, даже заявление на увольнение бы не потребовалось. И вот сижу я, плачу, горло и глаза раздирает и думаю только об одном – когда же эти мучения закончатся, и Генерал наш Председатель наконец заткнётся и закончит свою нелепую речь. А того, как назло, пробила патетика, и он всё никак не может остановиться:
- И вот, братья и сёстры (это он слямзил у Робеспьера), в этот тяжёлый для нашей многострадальной Франции час (покажите мне у неё хоть один лёгкий час), я призываю Вас – встанем одной стеной на защиту страны единым фронтом! Кто, кроме как не мы? Голосуй сердцем или проиграешь (ага, каким местом ещё проголосовать?)! Отдадим свои голоса за Жожа нашего Жака! А вот, посмотрите! Вот он - истинный патриот Республики! Я вижу слёзы радости у него на щеках! Встаньте, молодой человек, чтобы все узнали, что не перевелись истинные отчизнолюбы (слово-то какое выдумал) на Земле французской! Вот, пусть он будет вам всем примером!
И тычет в меня пальцем. Et ta soeur, это он обо мне! Но деваться было некуда, и при этих словах я, зажимая рот рукой, сдерживая позывы и глотая слюну и сопли, в патриотическом, как все думали, порыве с подачи Генерала-Председателя, и с единственным желанием – откашляться, вынужден был встать и предъявить свою персону залу. К счастью, его святейшество, Председатель, уже явно хотел бухнуть Бургундского и кого-нибудь подцепить на Елисейских полях для лёгкого адюльтера, поэтому он быстро свернул свою речь, и скоренько так умотал. Вслед за ним народ повалил из зала, и вот тогда уж я прокашлялся вволю. О-о-о-о! Какое это наслаждение - кашлять. Это, скажу я вам, что-то с чем-то. Ощущение, которое не забудешь никогда.