Пребывание Марии на корабле не ограничилось несколькими днями. Хайреддин-паша уже не предлагал ей сойти на берег. И команда привыкла к ней.
Хайреддин-паша был крайне избирателен в товариществе, но если уж выбирал себе союзников, то относился к ним с неизменным уважением, несмотря на их социальное происхождение и национальность. Среди верных соратников флотоводца был и бесстрашный в бою сын крестьянина из Малой Азии, и лукавый и изворотливый уроженец Хорватии, и арабский путешественник, и еврей, в совершенстве ориентирующийся в море, и ещё многие талантливые и храбрые люди.
Особо доверительные отношения у Марии установились с пожилым евреем Исхаком. Этот умный человек когда-то был спасён Барбароссой в числе бежавших от инквизиции евреев, да так и остался служить ему. Он каким-то, одному ему известным чутьём, угадывал место скрытых подводных рифов, что позволяло вовремя увести корабли от катастрофы.
Как-то раз у Исхака покраснела ладонь правой руки. Сначала моряк не обратил на это внимание. Но на следующий день рука опухла. Мазь, которую дали лекари, не помогла, рука стала болеть, и тогда ему решили разрезать эту руку, решив, что причина кроется внутри.
Неожиданно на помощь пришла жена капитана. От Хайреддина она узнала о неизвестной болезни и поднялась на палубу, чтобы посмотреть, не сможет ли чем-то помочь верному воину паши. Долго вглядываясь в ладонь, Мария заметила внутри маленького белого нарывчика почти невидимую чёрную точку и поняла, что это обыкновенная заноза.
Пригласив Исхака к себе в каюту, она достала тонкую булавочку и своими изящными пальчиками вытащила инородное тело, как ей когда-то в детстве делала мама. Затем она намазала больное место мазью, полученной от Хюррем, и перевязала его. Уже к вечеру опухоль спала, руку перестало дёргать.
А на следующий день Исхак вышел на палубу, поднял вылеченную руку вверх и объявил:
- Смотрите все, это моя рука, которую хотели отрезать, она больше не болит! Госпожа Гюльнихаль смогла вылечить меня!
Матросы присвистнули и одобрительно закачали головами. А вдалеке на мостике стоял Хайреддин-паша, улыбался и довольно почёсывал свою рыжую бороду.
С тех пор пожилой еврей стал с пристальным вниманием следить за спокойствием госпожи. Когда она выходила на палубу, он, вскользь бросив на неё взгляд, чувствовал её настроение. Если её тревожило состояние мужа, он незаметно подходил и тихим спокойным голосом говорил:
- Не тревожьтесь, госпожа Гюльнихаль, Хайреддину-паше никакая беда не угрожает, Вам показалось.
А иногда, напротив, мог сказать:
- Госпожа Гюльнихаль, сегодня мне не нравятся глаза Вашего достопочтимого мужа. Попросите его принять настойку от лихорадки.
Девушка так привыкла к этому ясновидящему человеку, что сама иногда обращалась к нему с вопросами. А он рад был ей помочь.
Однажды утром пожилой еврей обратил внимание, что Гюльнихаль внимательно вглядывается в далёкий берег, её глаза подёрнула пелена тоски. Он долго смотрел на девушку, а потом, заложив руки за спину, медленно подошёл к капитану, стоящему с подзорной трубой на мостике.
- Уважаемый господин, Хайреддин-паша, - с почтением сказал он, - позвольте обратить Ваше внимание на состояние Вашей супруги. Её что-то гнетёт при взгляде вон на тот берег. Не оттуда ли она родом? Может, Вы ей поможете избавиться от печали?
Хайреддин обернулся, хотел что-то спросить у Исхака, но тот уже быстрым шагом пересекал палубу. Хайреддин задумался. Спустившись с мостика, он подошёл к Марии и тихо промолвил:
- Гюльнихаль, моя нежная роза, ты с такой тоской смотришь вдаль, ты узнала родные места?
Девушка вздрогнула и, стараясь казаться безучастной, ответила:
- Какой прок от тоски, больше 10 лет прошло, да, когда-то это были мои родные берега. Помолчав, она добавила: ”Там остались мои отец и мать”, - и расплакалась. Но быстро успокоившись, сказала:
- Прости, Хайреддин, я не хотела докучать тебе своими слезами.
- Гюльнихаль, моя любимая супруга, каждая твоя слезинка разрывает моё сердце на куски. Если ты пожелаешь, если этим я смогу высушить твои слёзы, я готов отвезти тебя к родным берегам, где ты сможешь повидаться со своими родными.
Мария, не веря своим ушам, взяла мужа обеими руками за лицо и прошептала:
- Это правда, Хайреддин? Ты сможешь сделать это? Хайреддин-паша в знак согласия закрыл глаза и утвердительно кивнул головой. Вот тут-то настоящие рыдания вырвались из груди Марии.
Видя всё это, старый еврей Исхак, улыбаясь, сам себе кивал головой.
Успокоив жену, Хызыр-реис объявил команде, что на сутки они пришвартуются у видневшейся по курсу суши. Моряки, услышав команду, принялись за работу, необходимую для швартовки.
Невысокого роста немолодой мужчина шёл по дороге со связанной охапкой дров за спиной.
Вдруг вдалеке он заметил несколько всадников. Мужчина остановился, опустил на землю свою поклажу, приложил козырьком руку ко лбу и стал всматриваться в группу конников.
Людей было немного, и скакали они медленно и бесшумно, без привычных “гиканьев”.
“Не похожи они на татар, да нечего теперь им и делать в нашей деревне, молодиц и парней нет, остались 4 дома со стариками”, - размышлял мужчина, всё больше щурясь и вглядываясь вдаль.
Метров за двадцать до него отряд остановился. С одной лошади соскочил человек и пошёл ему навстречу. По мере того, как человек приближался, сердце мужчины колотилось всё сильнее. Наконец, он опустил руки и прошептал:
- Воробышек мой…
Да, прямо ему в руки летел его маленький воробышек, его любимая Марьюшка.
Мария кинулась отцу в объятия, приговаривая:
- Папа, папочка мой, ты узнаёшь меня?
Конечно же он узнал своё дитя, а не узнал бы, так почувствовал, свою кровиночку, по которой так изболелась душа. Он крепко обнял дочь, не в силах ничего ответить ей, а слёзы ручьём текли из его потухших от переживаний глаз.
Наконец, потрясение от встречи прошло, отец вытер слёзы и растерянно стал поглядывать то на дочь, то на всадников, сопровождавших её. Выглядела она хорошо, одета была нарядно, значит, не пленница, что же тогда?
С особым подозрением он посматривал на рыжую бороду крепкого с шиком одетого господина в нарядном тюрбане на голове, стоящего позади его дочери.
Мария, заметив замешательство отца, поторопилась успокоить его:
- Папа, мы о многом поговорим с тобой, а пока я хочу представить тебе моего супруга, Хызыра-реиса Хайреддина-пашу.
Услышав своё имя, Хызыр-реис, слегка склонил голову. А отец Марии низко ему поклонился. Он понял, откуда узнал эту рыжую бороду, и не мог поверить в реальность происходящего.
Когда все отправились к дому, отец наклонился к уху Марии и зашептал:
- Доча, да неужто сам пират Барбаросса у тебя в мужьях?
- Папа, он давно уже не пират, он командующий всем османским флотом, доверенное лицо самого султана Сулеймана, - улыбаясь, объяснила отцу Мария.
- Дак был же, - не унимался отец, и всё поглядывал на моряка, но поглядывал с восхищением. Он хорошо знал о подвигах этого человека и никогда не думал, что доведётся его воочию увидеть. Более полувека Османская империя владела приморскими городами и горной частью Крыма, поэтому население его было в курсе османской жизни.
Выйдя навстречу большой толпе людей и узнав среди них дочь, прямо у плетня заголосила мать.
К ней подошёл муж и с деловым видом, как будто сам только что не испытал такого же шока, стал её успокаивать:
- Ладно, ладно мать, будет тебе, давай лучше думать, чем гостей потчевать. Ай, кабанчика завалить?
Мария, услышав слова отца, тихо проговорила:
- Папа, не надо кабанчика, нельзя.
- Ох, ёшь твою, совсем я дурень старый. Сейчас баранчика выведу, - сообразил отец.
- Папа, ты выведи и оставь. Люди Хайреддина-паши сами всё сделают, - попросила дочь.
- Хорошо, доча, понял я, - сказал отец и пошёл в хлев за баранчиком.
Мария знала, что человек мусульманской веры должен сам заколоть животное, произнося при этом определённые слова и соблюдая определённый ритуал. Только после этого мясо годилось в пищу.
Мать не отходила от дочери ни на шаг, поминутно гладя её по спине, и разглядывая её всю от волос до кончиков пальцев. И Мария не могла наглядеться на мать.
Когда накал первых разговоров приутих, подарки были подарены, мешочки с золотыми монетами спрятаны в ларь, стоящий в углу избы, отец под впечатлением рассказов Марии, обратился к дочери:
- Умница, доча, правильно ужика-то пожалела. Животина, она добро понимает, да и беду чует почище человека, ты на него нет-нет, да и поглядывай, на змея-то своего.
- Марьюшка, банька ж у меня с утра стоплена, не забыла баньку-то? – спохватился отец.
- Что ты, папа, как забудешь, ты же знаешь, как я её любила.
- Вот и хорошо. Ты своего Барбароссу-то, может, тоже напарь, - шепнул он дочери на ухо, - или нельзя им?
Мария рассмеялась и пообещала отцу отвести в баню Хайреддина-пашу.
А мореход и вправду согласился посетить крымскую деревенскую баню. Хызыр-реис, конечно, знал о банях и не прочь был смыть с себя дорожную пыль.
Единственное, чего он не понял, зачем Мария взяла в руки связанные между собой прутья с пушистой листвой. А когда она стала хлестать этим веником его спину, да попеременно водой холодной поливать, он даже закряхтел от удовольствия.
А в это время в горнице стоял отец Марии и обращался к жене:
- Мать, слышь-ка, что думаю-то, чудны дела Господа Бога Отца нашего, сам Барбаросса у меня в бане моется! – большие глаза мужчины стали ещё круглее.
Так незаметно пролетели сутки. На следующий день гости собрались в дорогу.
Мать Марии, спокойная набожная женщина, вышла их провожать по христианской традиции с иконой в руках. Мария испуганно посмотрела на супруга и дёрнулась в сторону матери, но Хайреддин жестом попросил её остановиться:
- Гюльнихаль, ничего дурного нет в том, что твоя мать вынесла Святой Образ. Моя мать, как и твоя, была христианкой, и покинула этот мир, не поменяв веру.
- Как звали твою маму, сынок, - спросила его пожилая женщина.
- Катерина, - коротко ответил Хызыр.
- Я буду молиться за упокой души рабы божией Екатерины.
- Спасибо, - сказал Хайреддин-паша и поцеловал руку матери Марии, заблестев слезами в глазах.
- Что ты, что ты, сынок, - засмущалась мать, убрала руку и погладила Хызыра по голове.
В этот момент Марии вдруг так захотелось плакать, что она, уткнувшись в грудь мужа, принялась всхлипывать. Все стали её успокаивать, но рыдания не прекращались. Она плакала и сама удивлялась, почему не может никак остановиться.
Тогда мама подошла к ней очень близко, посмотрела на неё внимательно и сказала, улыбаясь:
- Доченька, слёз-то много не лей сейчас, смейся побольше да радуйся.
Мария кое-как успокоилась, и гости пошли к выходу.
Родители крепко обнялись с дочерью, троекратно расцеловались и, не зная, как проститься с заморским зятем, поклонились ему. Тот в ответ также отдал им поклоны.
Мать с отцом долго махали вслед ускакавшим в сторону моря гостям, утирая мокрые глаза.
Когда шли к дому, муж спросил жену:
- Чегой-то ты, мать, нашей Марьюшке смеяться велела. Не приведи Господи, подумает Барбаросса, что дурочка его жена-то.
- А то и велела, что нашей доченьке сейчас покой да радость показаны, вижу, понесла она, родимая, - утирая слёзы, ответила женщина.
- Ой, мать, да неужто? Дай, обниму тебя, провидица ты моя! Он свято поверил в пророчество жены. За ней водилось такое, скажет вдруг, невзначай, что-то, а оно и сбывается. Вот дня два назад сидела в горнице, пряла, а потом остановилась, да и говорит:
- Мурка наша так намывается, с утра до вечера, да всё в горницу мордочкой-то, гостей, видать, нам намывает, отец. А нынче мне Марьюшка наша приснилась…
- Слава тебе, Господи! – трижды перекрестился мужчина, - Боже Святый, храни мою кровинушку.