Памяти нашего старшины класса… (книга «Больше, чем тире»)
«Цепочка, Есть, Люди…» – это не пустой и непонятный набор слов, лишённый какого-либо смысла. Наоборот. В этих словах сокрыт особый, сердечный и имеющий особенный для курсантов второго взвода нашей роты смысл. Но обо всём, как всегда, по порядку. Все моряки русского флота услышав эти слова тут же поймут, что это не что иное, как спеляция или фонетический алфавит кириллицы, которая применяется на флоте ещё с петровских времён и по сей день. То есть каждое слово начинается именно с той буквы, которая обозначена в русском алфавите и у каждой из букв кириллицы есть свое название. Это так называемый акрофонический способ запоминания. И чаще всего этой спеляцией пользуются для точного обозначения команд и сложных слов при радиообмене. Так вот полный ряд нашего взводного заклинания звучит так: «Цепочка, Есть, Люди, Мягкий знак, Шапка».
Именно ТАК всегда представлялся наш старшина класса – старшина второй статьи Цельш Илья Николаевич. Да. Необычная у него была фамилия. Впервые мы его, такого высокого, статного и усатого, увидели ещё среди огромных брезентовых палаток на курсе молодого бойца. Он тогда был в звании старшего матроса, но уже стал заместителем командира первого взвода. Как-то вечером, после возвращения с ужина в наш палаточный городок, он почему-то остановил свой первый взвод на аллее возле нашего скромного ручья с громким и амбициозным названием Амазонка и, выведя из строя какого-то лопоухого бойца, стал при всех его громко и виртуозно отчитывать. Вся рота, затаив дыхание, слушала и внимала необычные гражданскому юному уху фонетические и лексические виртуозии грозного старшины класса. Своё воспитание Цельш закончил феноменальной для нас тирадой:
- Стране нужны герои, но она рожает дураков, и вот с таким отношением к службе, которая ещё даже не начиналась, Вы, товарищ боец, до присяги не дотянете!..
- Почему? - едва не плача, шмыгая носом, вопрошал товарищ молодой боец.
- Да потому что хреново плавать в горящем танке в серной кислоте, да ещё против течения!.. И знаете - почему?
- ???
- Да просто руки опускаются. Вы же - не потенциальный курсант, а военно-морское убожище.
В тот вечер мы все подумали: Ну и крут! Ну и суров же этот жестокий старшина! Не дай Бог к такому попасть в подчинение и под горячую руку…
Но дальнейшая история и события показали, что на самом деле старшина оказался мудрым, порядочным и, не смотря на кажущуюся суровость, очень даже юморным и добрым человеком. По отношению к своим подчинённым он очень походил на такую воинственную и решительную квочку, которая при надвигающейся опасности из вне, широко распластав свои крылья, собирает под них своих цыплят – «Все сюда! Все –ко мне!». Всех своих подчинённых одноклассников Илья всегда отстаивал до конца. Даже, когда вставал вопрос об отчислении курсанта, он старался убедить руководство дать человеку ещё один шанс. И это порой ему удавалось. Но потом - внутри коллектива – он делал из своего подчинённого если не двустворчатого моллюска, то морскую черепаху, это точно. Тому на пользу, остальным – в назидание.
Кстати, тот молодой боец в конце концов самоотчислился, не выдержав условий проживания в палатке, казенной пищи и совсем не домашней обстановки с суровой реальностью военизированного быта. На КМБ старшиной нашего второго взвода был назначен опытный и умудрённый жизнью старшина первой статьи Павел Лишенкевич, который отслужил на срочной службе почти три года и, говоря по совести, немного тяготился своими командирскими и старшинскими обязанностями. Поэтому, когда после принятия присяги к нам старшиной класса назначили Илью Цельша, присвоив тому звание старшины второй статьи, то Павел с радостью и даже с нескрываемым облегчением избавился от скипетра и державы.
При более подробном знакомстве с вновь назначенным старшиной классу стало известно, что у Ильи оказывается не такая уж простая судьба. Двумя годами ранее, окончив среднюю школу в одном подмосковном городе он уже поступал на наш факультет. И весьма успешно. Поступил и даже отучился неполный первый курс. Почему он был отчислен - история об этом тщательно умалчивает, но из училища он был направлен на действующий Балтийский флот в бригаду морских тральщиков в Таллинскую военно-морскую базу, где почти два года служил на морском тральщике и принимал участие в настоящих боевых тралениях вод Балтики. А тот морской тральщик привлекался к тралению очень и очень часто. Даже спустя сорок – пятьдесят лет после окончания Второй Мировой войны в акватории Балтийского моря ещё хватало морских мин, обезвреживанием которых Илья Цельш и занимался в составе экипажа корабля.
Рассказывал про свою службу Илья крайне неохотно и очень редко, но и те его немногие воспоминания заставляли большой толпе мурашек метаться по нашим спинам. Тралением занимались в любое время года и при любых погодных условиях. Особенно жутко было тралить морские районы поздней осенью или по ранней весне, когда ледяной ветер, сбивая с ног матросов на верхней палубе, обрушивал на них морские брызги тут же превращал их в ледяную корку, покрывавшую бушлаты, телогрейки, рукавицы и шапки-ушанки. Про это и про многое другое Илья охотно даже не рассказывал, а рисовал. А рисовать он очень любил и очень даже здорово умел.
Именно поэтому он и возглавил группу ротных умельцев-художников, которым поручили переоформить ленинскую комнату. Но об этом я расскажу как-нибудь потом. Илья рисовал по-особенному – не как обычно. Сначала на плотном листе ватмана, разрезанного на форматные альбомные листы (рыхлая фактура тетрадной бумаги здесь не подходила) делался едва заметный набросок сюжета простым карандашом. А затем наступало время настоящего творчества и волшебства. Для этого у Ильи была припасена черная готовальня с красным бархатом внутри, где кроме циркулей, измерителей и прочей канцелярской премудрости покоилась особенная ручка с пёрышками, заточенными по-«цельшевски». Они были разнокалиберными и очень острыми со всевозможными профилями. Пёрышки зачищались о черкаш спичечной коробки перед каждым сеансом рисования. Точно так же опытный радиолюбитель перед работой всегда зачищает медное жало паяльника, чтобы олово и канифоль лучше приставали к жалу. Илья рисовал не линиями и не полосками со штрихами, а только точечками. Представляете – получалась своеобразная растровая графика, но только не компьютерная, а ручная. Такой вид изобразительного искусства называется пуантель тушью.
Точки, точечки и точулечки были различной формы, разного калибра и каждая находилась именно на том самом месте, где ей и положено было находиться. Тени и полутени, тона и полутона. Всё это у Ильи с изысканной лёгкостью варьировалось лишь одним остреньким пёрышком и грациозность рисунка зависела только от концентрации разнокалиберных точек на квадратный миллиметр. И действительно, рисунки выглядели очень необычными и запоминающиеся. Иногда Илья слегка их виражировал одним цветным тоном, а иногда и подкрашивал, наточив грифель того или иного цветного карандаша и слегка «припудрив» ваткой нужную область рисунка.
Вскоре у Ильи появились несколько последователей и подражателей. Подобного искушения не избежал и Ваш покорный слуга. В то время, будучи редактором ротной стенной газеты «Цунами», я перенял манеру набивки рисунка на ватман, словно набивку татуировки на тело. Кропотливое, но очень интересное занятие. Илья же в свою очередь только был рад поделиться не только некоторыми хитростями, но и парой замусоленных пёрышек. При этом он тщательно контролировал весь процесс «набивки» и не скупясь каждый давал подзатыльник своему ученику, в случае оплошности последнего. Но, конечное же, никакое наше подражание не шло в сравнение с остроумными и даже изящными рисунками Ильи Цельша. Это всё равно, что сравнивать известного художника-реалиста с мастером по окраске стен зданий валиком.
Рисунки у старшины класса были точны и реалистичны, даже не смотря на то, что некоторые из них он выполнял в виде шаржей и карикатур. Персонажами его творчества становились обыкновенные курсанты на лекции или в чепке. Порой были и обыкновенные любители хмельного янтарного напитка в пивбаре с полулитровыми кружками в руках. Рисовал он и своих бывших сослуживцев по морскому тральщику с огромными посиневшими от холода носами, с которых свисали сосульки. В руках они держали сигнальные буйки от готового к спуску трала. Вся эта морская братия во главе с дико орущим боцманом боролась с морской качкой на скользкой промёрзшей палубе. Были несколько зарисовок из прежней гражданской жизни… А порой вдруг с листа на притихшего зрителя выплывал темный силуэт полуобнажённой красавицы на фоне яркого окна. И эти плавные и волнующие обводы женского тела заставляли учащённо биться сердце каждого, а эротические фантазии мешали уяснять только что перечитанную лекцию по физике или высшей математике.
Рисунков у Ильи было немало и хранились они в специальной дерматиновой папочке с двумя металлическими кнопочками. Он никогда не жадничал и охотно давал посмотреть своё творчество. Но правда, надо было улучить момент, когда можно было попросить у Ильи рисунки. Если у тебя не дай Бог есть задолженности или ты чем-то провинился иным, дисциплиной, например, то в качестве лёгкого воспитания Илья мог запросто осадить просящего:
- Ты лучше иди готовься к занятиям, а не фигнёй страдай.
Илья Николаич мог и послать куда подальше (без использования обсценной лексики), если именно в тот момент, когда он едва дыша завис над очередным своим шедевром с острым пёрышком в руке кто-то посмел вдруг отвлечь его своей дерзкой просьбой. Кстати, свои рисовальные инструменты он никогда не давал и на все просьбы он отвечал только одно:
- Перышко – оно весьма интимное и личное. Ты же не просишь у меня немного попользоваться зубной щёткой…
Но бывали и памятные вечера творческого бенефиса нашего старшины класса, когда он не только с удовольствием делился своим свежим и новым рисунком, но и в красках описывал историю, которую он запечатлел на этот раз.
Всем особенно понравился своей пронзительной эмоциональностью смешной рисунок, который назывался «Ждите отстоя пены». Вверху рисунка ядовито-жёлтым плакатом горела надпись: «Ждите отстоя пены». А под ним – с придирчивой точностью и полной достоверностью была изображена непоседливая толпа страждущих отведать спасительной янтарной свежести. Несчастные (а может быть – и самые счастливые в этот момент на планете) посетители питейного заведения в немыслимых позах, с невероятными ужимками и вдохновлёнными лицами боролись у прилавка за своё кровное пенно-хмельное. В высоко поднятых к невидимому потолку волосатых руках над головами проплывали подносы с кружками, полными ядрёной прелести, грозясь опрокинуться своей влагой вниз - на неуёмных. Рисунок был напористым, пародийным и даже брутальным своей реалистичностью. Особенно трогательно удалась пышногрудая продавщица бальзаковского возраста с тяжелыми золочёнными подковками в ушах и пунцово-игривым лицом, да ещё и с черной пушистой родинкой под левым глазом. Она, не обращая на стенания хмельной клиентуры, тщательно перелистывала озябшие влажные купюры за мокрым замусоленным прилавком с намертво прилипшими медяками.
Нечто подобное уже позднее Илья изобразил и про наш чепок. Ну помните тот рассказ про внеплановое поглощение сдобо-булочных и молочно-сметанных изделий офицерского буфета? Хотя курсанты там были изображены и не на столько алчными и болезненными, но тем не менее вдохновенными, вожделенными и комично-нетерпеливыми.
Но я намеренно соскочил с темы про срочную службу Ильи на тральщиках, к которой вернусь еще не раз, как это делаю теперь. Однажды мы сдавали обыкновенные зачёты по физподготовке, как раз накануне нашей первой экзаменационной сессии. Зачётов у первокурсника, как это и положено, было много, в том числе и по физической дисциплине. Одним из таких зачётов было банальное подтягивание. По команде нашего руководителя-преподавателя мы подходили к турнику, подпрыгивали и подтягивались сколько могли, руководствуясь единственным логичным принципом: «Нам не нужен высший балл – лишь бы отпуск не пропал». Преподаватель был у нас особенным, такой поджарый черноволосый и невысокий полковник в вечно темно-синем тренировочном костюме с двумя полосками на футболке и трико, над которыми мы ехидно и цинично подшучивали, что до «Адидаса» он слегка не дотянул, и поэтому навечно остался у нас в звании «полковник второй статьи». Ещё весьма пикантной особенностью его экстерьера было то, что его тёмно-синюшная олимпийка всегда была глубоко расстёгнутой - молния была опущена до уровня середины невероятно волосатой груди. В ущелье между двумя полями этой олимпийки – из-за кустов его болотной грудной растительности – всегда грозно поблескивал холодным металлом огромный секундомер висящем на замызганном капроновом шнурке. И когда нам казалось, что в какой-то момент наш «препод» сейчас возьмёт в сердцах и резким движением дёрнет вверх вечно сползающую книзу застёжку молнии… и как у него в замок кааак попадут все его грудные волосья!... и кааак он заорёт благим матом на нас… от этого почему-то у всех курсантов неприятно щекотало под коленками и уныло тянуло внизу живота, да к тому же непременно всем хотелось высморкаться. Но наш препод так за все четыре года (на пятом курсе у нас уже не было ФП) ни разу так и не дёрнул кверху свой заветный замок молнии и ни разу не взорвался воплем от неприятной неожиданности. Но зато он, не взирая на свой возраст, подкатывавший к полувековому юбилею, легко вертелся на перекладине, как муха на стекле, он мог незатейливо пробежать с нами и трёшку и пятёрку, да еще потом персонально каждому показать, как надо швыряться и управляться в воздухе 24-килограммовой гирей. При этом он никогда не был снисходителен к курсантскому народу, но и не придурковат. Вот и на этот раз, когда очередь пришла сдавать подтягивание нашему старшине класса, Илья подошёл к полковнику второй статьи и несколькими корректными фразами объяснил тому кое-что интимное. Полковник помрачнел, сдвинул в одну пушистую линию свои по-брежневски мохнатые брови и жёстко ответил:
- Старшина! Это зачёт, а не факультатив по вольным упражнениям с балеринами по синхронному плаванию. Подтягиваться здесь должны все, не взирая ни на звания, ни на полученные увечья, ни на инвалидность с инфантильностью.
- Дело Ваше, - Цельш только сконфуженно пожал плечами и, слегка подпрыгнув, повис на перекладине.
- Раз… два… три…, - монотонно и скучно принялся считать преподаватель, пока Илья не мигая и почему-то с каменным лицом также монотонно и не спеша подтягивался.
На седьмом или даже уже на десятом подтягивании его левая рука вдруг резко сорвалась с перекладины, да так, что та сильно завибрировала издавая громкие утробно-металлические звуки. Илья упал. Болезненно морщась и поглаживая предплечье, он не спеша поднялся на ноги и негромко произнёс:
- Ну я же Вам говорил, что не смогу много подтянуться. С этими словами он задрал кверху рукав на левой руке и показал всем глубокий, вишнёвого цвета, длинный и глубокий шрам, шедший от локтя до самой кисти. Полковник молча и с невозмутимым лицом фронтового хирурга внимательно осмотрел шрам, пощупал его и, хитро прищурив один глаз, лишь недовольно едва мотнул головой:
- Ну ладно, - и поставил Илье зачёт по подтягиванию.
Хотя с тех пор зачёт по подтягиванию нашему старшине класса на кафедре физподготовки всегда выставляли автоматом.
А мы, неугомонные его одноклассники, однажды вечером на самоподготовке наконец-то уговорили нашего героического старшину рассказать – где же он умудрился так страшно повредить себе руку. Но об этом Илья расскажет Вам в следующий раз.
© Алексей Сафронкин 2022
Если Вам понравилась история, то не забывайте ставить лайки и делиться ссылкой с друзьями. Подписывайтесь на мой канал, чтобы узнать ещё много интересного.
Описание всех книг канала находится здесь.
Текст в публикации является интеллектуальной собственностью автора (ст.1229 ГК РФ). Любое копирование, перепечатка или размещение в различных соцсетях этого текста разрешены только с личного согласия автора.