Книги, вызывающие обильное слюноотделение - особая категория.
В каждой семье такие есть - с потрепанными корешками и стыдливо затертыми кляксами борща.
Иные скажут: безобразие!
Где читательская культура? Где уважение к чужому труду - писателя, издателя, не говоря уж о поваре? Где, наконец, правильное пищеварение?! Нет этого всего, когда глазами уставился в книжку.
Хотя, это как посмотреть.
Я по этой причине часто отдаю предпочтение карманным оттискам в мягкой обложке - их словно для того и печатают: для загнутых страниц, карандашных пометок и кофейных пятен.
Вот такая личная дискриминация.
Писателя, который есть не любит и не умеет, видно за версту. Никогда, слышите, никогда не разродиться ему обедами у Собакевича, трактирными щами и поросенком с хреном. Не дано ему передать морскую свежесть устриц и хруст французской булки. Он, конечно, очень постарается, и его герой, в погоне за правдоподобием - ведь должен же человек время от времени питаться чем-нибудь? - будет что-то класть в рот, ну или, на худой конец, закладывать за воротник, но все равно из этого выйдет сплошная достоевщина. Вот уж кому было плевать на гастрономический аспект бытия, так это Федору Михалычу. Много у него можно заметить грехов, была б охота, но вот чревоугодия и в помине нет. Потому и не боролся он с ним, как Гоголь и Толстой - ни глубокой аскезой, ни вегетарьянством.
Не знаю, какие вы книжки прячете с глаз долой в похудательно-диетный период, но надеюсь, очень надеюсь, поделитесь в комментариях.
А мой неизменный фаворит - Мельников- Печерский, Павел Иванович, и его дилогия "В лесах" и "На горах", o четырех (!) томах.
Поглядите только на эту вальяжную позу, на это лицо - ни дать ни взять, Мокий Парменыч из пьесы Островского! И кто бы мог подумать, что на фотографии не купчина, a мелкопоместный дворянин нижегородской губернии, в прошлом учитель истории, увлеченный русским старинным бытом этнограф, a ныне гроза старообрядческих скитов, действительный статский советник на государевой службе, обласканный самим императором, запросто принятый у московского губернатора. Карьеру писатель сделал головокружительную - от учителя гимназии в глубокой провинции до важного столичного чиновника, главной и тайной миссией которого стали гонения на раскольников.
Из личного о нем очень мало - друзья, приятели, родственники рассказывали скупо и с опаской. Оно и понятно. Не последний человек в министерстве. Женат был дважды. Все семеро детей от первой жены умерли в младенчестве, и сама она к тридцати годам угасла от чахотки. Вторая жена была совсем юной - шестнадцати лет, тогда как Павлу Иванычу (надо же, только теперь подумалось - так и Чичикова звали) было уже тридцать три. От второго брака детей пятеро.
Но и без этих сведений, взгляд, властный и порочный, сладострастие, угадывающееся в полных, слегка выпуклых губах, сытое брюшко и здоровая упитанность, крупные руки человека, которому даны неограниченные полномочия - ясно cкажут вам, с кем вы имеете дело.
И вспомнятся лучшие его страницы. Вы не смотрите только на стиль, на язык - порой нарочито фольклорный, наивный, как лубок. Вы восчувствуйте - как пели шальные цыгане в те времена - тот дух, ту атмосферу, от которой сначала у вас потекут слюнки, а потом снизойдет умиротворение: муж в светелке, хлеб в печи, свет в окошке.
Сытно. Тепло. Спокойно.
Считаю долгом предупредить дам, увлеченных светлыми идеалами феминизма и активно худеющих: не читайте. От греха. Расстроитесь. Обожретесь. Потом снова расстроитесь.
- ... А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить. (...)
- Уху сварю, - отвечала Никитишна. - Хороших стерлядок добыл Потап Максимыч, живы еще и теперь, у меня в лохани полощутся. После ухи кулебяку подам, потом лося, что из Ключова с собой привезли, осетра разварим, рябков в соусе сготовим, жареных индюшек, а после всего сладкий пирог с вареньем.
Не знаю, как вы, а я, пойду, пожалуй, поем.