Антон Павлович Чехов — один из самых удивительных русских писателей. По словам философа и публициста Василия Розанова, Чехов «довёл до виртуозности, до гения обыкновенное изображение обыкновенной жизни».
«Краткость – сестра таланта». Кто из писателей не знает этого выражения, принадлежащего Чехову. Следовал ли ему сам мастер? Вроде бы следовал, поскольку писал в основном в жанре короткого рассказа. И короткий рассказ в ходе работы старался сделать ещё как можно короче. Друзья шутили, что у него надо отнимать рукописи, иначе от рассказа останется только, что они были молоды, влюбились, а потом женились и были несчастны.
Но зато рассказов он написал столько, что по объёму написанного не уступал самым «большим» русским литераторам, писавшим большие романы. Его проза, пожалуй, самая «населённая» в мировой литературе: в ней живут почти восемь тысяч персонажей. У Толстого в романе «Война и мир» их более пятисот, у Бальзака в «Человеческой комедии», куда вошли десятки больших и малых произведений, в том числе «Отец Горио», «Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок» и другие, их – около трёх тысяч. Спрашивается, кто же создал настоящую (по объёму и многолюдству) «человеческую комедию» – Чехов или Бальзак?
Бальзак писал об «утраченных иллюзиях». Эта же тема одна из главных в творчестве Чехова. Что такое его рассказ «Ионыч», если не мини-роман об утраченных иллюзиях? Да и сам писатель, кажется, вообще был лишён каких-то иллюзий. Возможно, сказалось то, что по основной профессии он был врачом. В творчестве он «убивающе» правдив, как врач, сообщающий пациенту о летальном исходе. Так же правдив он был и по отношению к себе, как к писателю. В ответ на упрёки в отсутствии у него «большой идеи» он писал Алексею Суворину:
«Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и вас зовут туда же, и вы чувствуете… что у них есть цель. У одних, смотря по калибру, цели ближайшие – крепостное право, освобождение родины, политика, красота… у других – цели отдалённые – Бог, загробная жизнь, счастье человечества и т.п. …вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете ещё ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет вас. А мы? Мы! Мы пишем жизнь такую, как она есть, а дальше ни тпру, ни ну… У нас нет ни ближайших, ни отдалённых целей, и в нашей душе хоть шаром покати. Политики у нас нет, в революцию мы не верим, Бога нет… Я не брошусь, как Гаршин, в пролёт лестницы, но и не стану обольщать себя надеждами на лучшее будущее. Не я виноват в своей болезни, и не мне лечить себя…»
Большинству людей свойственно желание перекладывать часть вины на время, в котором они живут. Вот и мы сегодня часто говорим о том, что нам досталась эпоха перемен (не дай вам бог жить в эпоху перемен, говорят китайцы), сложное, особенное время, которое и оказывает на нас своё влияние (естественно, что в сторону ухудшения нравов). Чеховская эпоха – конец века девятнадцатого и начало века двадцатого – многим тоже казалась сложной и особенной, «эпохой безвременья», «нервным веком». А доктор и писатель Чехов ставил другой диагноз: «Никакого нет нервного века. Как жили люди, так и теперь живут, и ничем теперешние нервы не хуже нервов Авраама, Исаака и Иакова». Как сказал позднее один поэт: «А жизнь такова, какова она есть, и более ни какова».
«Жестоким талантом» назвал кто-то из критиков талант Ф. М. Достоевского, имея в виду в первую очередь его роман «Преступление и наказание». В этом романе студент Родион Раскольников убивает топором старуху-процентщицу и её сестру Елизавету, забирает деньги и ценности, что под руку подвернулись, и прячет где-то под камнем. А потом на протяжении четырёхсот страниц мечется и мучается содеянным, говорит разные слова о «твари дрожащей» и о тех, «кто право имеет», а потом идёт и сознаётся в преступлении. Блудница Соня Мармеладова, тихая и беззащитная девушка, почти святая, продает себя ради того, чтобы спасти от голодной смерти своих братьев и сестёр. Злодей из злодеев, помещик Свидригайлов, не добившись расположения сестры Раскольникова, стреляется в гостиничном номере. И это закоренелый преступник? И это падшая девушка? И это злодей?
А вот у Чехова есть короткий рассказ «Спать хочется». Рассказ о том, как нянька Варька, девочка лет тринадцати, качает колыбель, в которой лежит хозяйский ребёнок. Она замордована бесконечными делами по дому, ей всё время спасть хочется, и днём, и ночью, а хозяева не дают ей отдыха, бьют и тиранят, а ночью ей не даёт спать хозяйский ребёнок, который всё время плачет. А на потолок от лампы ложится зелёное пятно, которое всё время мигает и расплывается. И вот, на грани помешательства, она вдруг понимает, что главный её враг – ребёнок. Убить ребенка, а потом спать, спать, спать…
«Смеясь, подмигивая и грозя зелёному пятну пальцами, Варька подкрадывается к колыбели и наклоняется к ребёнку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеётся от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мёртвая…» И на этом рассказ кончается.
Иван Карамазов (это опять Достоевский) не хотел принимать будущего социального рая, если в его фундаменте будет хоть одна слезинка невинно замученного ребёнка. А вот у Чехова есть рассказ «Ванька». Там девятилетний мальчик Ванька Жуков, отданный в учение сапожнику, пишет письмо своему дедушке и просит забрать его от хозяев, где его сильно обижают и житься не дают. А письмо он кладёт в конверт и пишет адрес: «На деревню дедушке». И мы понимаем, что этот крик души измученного ребёнка никогда не дойдёт до адресата.
О, сколько таких писем, пусть и не написанных, звучало порой в душе у каждого из нас – к власти, к миру, к ближним, не понимающим и терзающим нас, – но все они так и остались письмами «на деревню дедушке», и ни одно из них так и не дошло до адресата. А если и дошло, то осталось без ответа.
