Огонь пожирал пишу с удовольствием, облизывался и просил ещё. Ветер ему помогал — листал чернеющие страницы, огонь пробегался по ним, вспыхивал ярче на понравившихся. Мангал полыхал как жертвенный алтарь. свет от него выхватывал полукруглую беседку парка, стволы деревьев, два сосредоточенных девичьих лица. Кругом была вязкая тьма, ни один фонарь не работал.
— опа! А что это вы тут делаете?
Из темноты вынырнул шатающийся парень в косухе.
— мы сжигаем уебков, — не отрывая взгляд от огня, тихо сказала та, что повыше и в капюшоне бордовой толстовки.
— чего? Учебники?
Парень уставился на мангал, где огонь дожевывал последние странички, различить что там написано уже было сложно, на одной из обложек он заметил надпись «Адольф».
— правильно, нахуй школу! Нахуй учебу! Панки хоооой!
Он утробно заорал, эхо разнеслось по лесу и умолкло в темноте. Слышно было только шуршание огня.
— Пойдемте короче я вас бухлом угощу, у меня день рождения сегодня, 20 сука лет.
— ого, да ты старик уже! — та, что пониже и с двумя русыми косами до середины бедра посмотрела лукаво на него. — а ты в каком институте?
— да ни в каком, я ударник. Нах учебу.
— ударник труда? Какого разряда? — голова в бордовом капюшоне повернулась в его сторону.
— да не, я в группе играю, на этих, на барабанах, христианский рок.
— а тебя не Фома случайно зовут? — усмехнулась та, что с косами.
— Фома.. а откуда ты знаешь?
— Ассоциация первая с христианским роком, — она снова уставилась на огонь. — И глаза у тебя синие.
Он тоже заглянул в мангал — там по догорающим страницам плясали девочки в белых платьях, с венками из луговых цветов, с распущенными волосами. Он зажмурил сильно глаза, от чего его тут же закружило как на подбитом вертолете и он успел вовремя схватиться рукой за мангал.
— Осторожнее, он горячий, руки обожжешь, — сказала бордовая.
— Не такой горячий, как наша с тобой ночь любви, — он томно посмотрел на нее и погладил ее по щеке. Она залилась смехом так звонко, что с соседнего дерева кто-то вспорхнул и хлопки крыльев стали удаляться в темноту.
— о да, наша с тобой ночка будет дьявольски горяча, — она поворошила палкой тлеющие страницы и те вспыхнули с новой силой.
— Я продал душу дьяволу, — он перестал шататься и смотрел куда-то поверх огня. — У меня крыша съехала, даже белый билет дали. Захочу, привяжу вас сейчас к дереву и …
— Класс! и давно это ты? — та, что с косами, с любопытством заглянула ему в лицо, разглядывая как экспонат на выставке.
— Давно что? — он отпрянул от нее и только сейчас заметил, что один глаз у нее прозрачный как стекло, а другой янтарный.
— ну, это, около месяца назад, — его снова зашалато как на ускоряющейся карусели.
— у меня дед был немцем, я наполовину немец на самом деле, он когда Берлин брал, рассказывал мне, что…
— стоп, немец Берлин брал? — голова в капюшоне снова уставилась на него, рот растянулся в насмешливой улыбке.
Он мрачно на нее посмотрел.
— тебе смешно, значит? я такой смешной?
В тишине раздался щелчок и в руках его что-то холодно блеснуло. Бордовая перестала улыбаться и уставилась на огонь. Вторая не могла оторвать взгляд от ножа.
— Беги, — сказала бордовая, и разноглазая в один миг сорвалась с места и скрылась во тьме.
— А ты уже никуда не убежишь от меня, — он растянул рот в улыбке, пожар разгорался в его глазах. Он двинулся на девушку в капюшоне. Та даже не оторвала взгляд от тлеющих углей.
— Это я тебе сказала “беги”, — прошептала она. И угольки вдруг с шипением потухли.
Утром беседку заняла шумная компания. Расставили бутылки, стаканчики, достали шашлыки. Именинник пошел разжигать угли и нашел в мангале недогоревшую книжечку. Даже скорее тетрадочку листов на 20. На ее обложке он различил буквы: Ф, О с крестом внутри, М и А в круге. «Что за чертовщина! Что-то религиозное похоже», подумал он, залил тетрадь жидкостью для розжига и кинул в мангал спичку.
