1. Крабовый маньяк
В назначенное прибыл Литин место.
Причал ласкала темная вода.
И яхта белоснежная гротескно
Покачивалась рядом глыбой льда.
Гордей осведомлён был, что все виды
Девайсов под запретом в клубе. Он
Шепнул за миг Гаджинну: «Будь невидим» -
И не заметным стал в руке айфон.
Встречал у трапа человечек – карлик.
У гостя приглашение спросил,
В которое направил свой фонарик
И символ там сокрытый осветил.
Он гостя пригласил на яхту жестом,
И «bienveneu» гнусаво пожелал.
«Мерси» небрежно бросив, на фиесту
Гордей по трапу гордо зашагал.
Ах, яхтенный мирок! Какая роскошь –
Плавучая усадьба на волнах.
Ты круглый год, владея яхтой, можешь
Бывать на самых разных берегах.
Волна о борт шампанским пенным брызжет.
Искрится в хрустале Dom Perignon.
И вот уже твой уровень престижа
Приставкой «ультра» смело наделён.
На яхте Granda всё по-королевски:
Скульптуры и персидские ковры,
В серебряном столы и стулья блеске,
И мрамором банкетный зал покрыт.
Гордей шагал по палубе неспешно,
Убранства шик не волновал его.
«Да… не «Симфония морей» конечно,
Но тоже очень даже ничего!» -
Услышал Литин сзади чей-то голос.
Он обернулся. В шёлковых штанах
И кашемировой футболке-поло
Стоял мужчина с удочкой в руках.
– Тебя в журнале видел, то ли где-то
Ещё. Ты Литин… кажется Гордей.
Загадочный миллиардер из гетто.
Рыбачишь?
– Нет.
– А пьёшь?
– Ну да.
– Налей!
Мужчина головой кивнул направо:
– Там на столе есть стопки и коньяк.
Неси сюда. Я – Константин Курава.
Слыхал?
– Слыхал. Вы – крабовый маньяк.
Курава одобрительно похлопал
Гордея по плечу.
– Мы все, браток,
Маньяки. Каждый под своим сиропом.
Ну, за знакомство! – и в один глоток
Опустошил с напитком жгучим стопку.
Гордей за ним, чуть вздрогнув, повторил;
Теплом приятно окатило глотку
И жаром полыхнуло всё внутри.
– Клюёт? – спросил Гордей.
– Сегодня плохо.
Ну, я ж здесь не за рыбкой золотой! –
Рассыпался Куравы смех горохом
По палубе с больничной чистотой.
Гордей не разделил с мужчиной юмор.
О релинг нервно пальцами стуча,
Он наблюдал, как крохотные дюны,
Бегут легко на каменный причал.
– Скажите, Константин, вот предположим:
Поймали золотую рыбку, но
Бедны вы и на двадцать лет моложе,
Что первым пожелали бы?
– Чудно…
Вот ты меня вопросом ошарашил.
Миллиардер с ответом не спешил.
– И всё-таки?
– Ну, что же. Может, раньше,
Когда мне было двадцать с небольшим,
Когда в своей стране я был как пленник,
А в кошельке – дыра, в руке – талон,
Я точно пожелал бы море денег.
– А дальше?
– Дальше? Может, за кордон,
А там бы, как король, ел, пил на злате,
И в роскоши купался и кутил…
Сегодня клёва нет. Пожалуй, хватит.
И удочку оставив, Константин
Устроился в плетённом чёрном кресле,
Который возле столика стоял.
– Вот так, браток, наверно было б, если…
Да сказок не любитель просто я.
Гордей не унимался:
– Ну, допустим,
Сорили бы деньгами месяц, год,
Сменили бы на виллу захолустье,
И ложками икру кидали в рот.
А что потом? Всё есть, и даже больше!
У вас уже нужды работать нет.
А чем себя занять?
– Вопрос хороший.
И раз такой случился тет-а-тет,
Ответь и ты на мой вопрос. Представим,
Ты всё своё богатство потерял.
И вновь, как раньше, беден и бесславен,
Как колос посредине пустыря.
Что у тебя останется? – Курава
Внимательно Гордея изучал.
А тот стоял в раздумьях – худощавый,
Печальный, как потухшая свеча.
– Да ничего! – Гордей сказал со вздохом.
Курава с кресла встал и, подойдя
Вплотную к визави, отметил:
– Плохо!
И он, за спину руки заведя,
Стал медленно расхаживать.
– Не верно!
Останется единственное – жизнь!
А если и её не ценишь – скверно.
Пиши – пропало, умирать ложись.
– А жизнь без денег – разве лучше смерти?
Я жил в нужде и больше не хочу.
– И я в ней жил, и сколько мне усердий
И крови стоил капитал – молчу.
Всего по жизни сам я добивался,
И мне не падал с неба миллион.
Но если рубль тебе легко достался,
Тобой цениться мало будет он.
– Ценю… Ведь я мечтал миллионером
Однажды стать. И вот моя стезя –
Сорю теперь деньгами я без меры,
Но страшно то, что больше нет «нельзя».
Нет никаких границ и граней больше.
Курава почесал высокий лоб,
И так сказал:
– Богатство – это ноша,
Которую не взять с собою в гроб.
Купюрами стираются морали.
Я в девяностых жил и видел, как
Вопросы о деньгах стрельбой решали.
В лихие годы был такой лайфхак.
Но главное, браток, совсем не это.
Велосипед я не изобрету:
Твори добро, ведь звонкою монетой
Нельзя заполнить в жизни пустоту.
- Твори добро… - словам Куравы вторил
Гордей, их словно пробуя на вкус.
И тут же вспомнил он о договоре
С Гаджинном – может дорог быть иску́с.
Гордей смотрел в чернеющие дали.
Скучали у причала катера.
– Мы хорошо с тобою поболтали,
А мне, Гордей, уже идти пора.
– Так вы не остаётесь здесь, на яхте?
– Нет. Я арендодатель – «дашь на дашь».
– Ну, что же, Константин. Тогда прощайте.
– Прощай. А разговор ты помни наш.
Когда последний гость на яхту прибыл,
Сигнал отправки звонко прозвучал.
И «Granda» гордо белоснежной глыбой
Покинула свой каменный причал.
2. Приспешники
В банкетном зале яхты было шумно:
Сквозь музыку гремели голоса.
Известный шоумен в белье ажурном
На барной стойке весело плясал.
В серебряных штанах и белой блузе
В ладоши хлопал, ножкою козля,
Миниатюрный кутюрье-французик
И часто восторгался: «О-ля-ля!»
Чуть позади в трусах и красных берцах
Плясал канадский нефтяной магнат,
А рядом с ним два авто-бога немца
И худосочный жёлтый азиат.
В той общей вакханалии резвились
Арабский принц, из Штатов конгрессмен,
Поляк-ретейлер, винодел-бразилец
И крупный итальянский бизнесмен.
Гордей же в комбинации и туфлях
На тонких невысоких каблуках
Стоял поодаль. Пальцы в туфлях пухли
И полыхал румянец на щеках.
Разглядывая бесноватых лица,
Никак не мог понять он – почему
В кругу «своих» хотел он веселиться,
Да только вот не весело ему.
Он также, как они, богат, всесилен,
Принадлежит их миру. Отчего ж
Гордея эти люди так бесили,
А иногда от них бросало в дрожь?
«Месье Гордей, пора задать всем жару!» -
Картаво кутюрье проворковал,
И в сторону винтажной стойки бара
Холёной белой ручкой указал.
Гордей тряхнул тяжёлой головою,
Хромая прошагал через танцпол.
Всех одарив улыбкою кривою,
Вскарабкался на красный барный стол.
А гости веселы, неугомонны,
До зрелищ ненасытны и жадны.
По истине – приспешники мамоны!
Порочные до самой глубины!
«Come on! Come on!» - кричали гости бойко.
«Ale! Ale!» - горланили взахлёб.
Глаза Гордея пеленою тонкой
Заволокло. Испариною лоб
Его покрылся. Литин пошатнулся.
В ушах как будто колокол звенел.
В виски кровь застучала частым пульсом.
Туманным взором всех он оглядел,
И ужаснулся Литин – в каждом госте
Увидел сам себя! Его лицо
То корчило гримасы, то от злости
Выплёвывало грязное словцо.
Вот на плечах сухого азиата
Болтается Гордея голова.
И принц одел его лицо, от взгляда
Которого сжигается трава.
И немцы лик примерили Гордея –
В обнимку пляшут двое из ларца.
В бразильском мачо, гуру виноделья,
Гордей узнал свои черты лица.
Теряя и рассудок, и опору,
Он страх и тошноту превозмогал,
Когда вдруг замелькали перед взором
Хвосты, свиные рыла и рога.
К нему тянулись ледяные руки,
Визжали черти, громко гогоча.
Не выдержав иллюзий жутких муки,
Гордей закрыл глаза и закричал.
Хватая жадно воздух ртом, он больно
Сжал голову руками. Весь в поту,
Желая, чтоб кошмар исчез, спокойно
Он принял бессознанья пустоту.