1
Он стоял на песчаном берегу под неистовыми лучами полуденного солнца в напряженной позе, слегка подогнув ноги в коленях, выставив вперед левое плечо и протянув левую руку к застрявшему между двух камней кусту перекати-поля, будто требуя от него чего-то. Куст мелко подрагивал на ветру сухими ветками и на требование никак не откликался.
– Давай! Ну же!
Кажется, на крохотное мгновение Дан вошел в Поток и уловил “Узел Стремления” перекати-поля – скрытое желание вырваться из плена и понестись по равнине вместе с ветром. Вспышка радости (Получилось!) оборвала тонкое и эфемерное ощущение Потока, и Дан вывалился в обычное и очень раздраженное состояние.
– Зараза! – завопил Дан и добавил еще несколько слов, которые не осмелился бы произнести в присутствии более взрослых людей.
К счастью, более взрослых людей поблизости не было. Рядом, щурясь от солнца, находился лишь Саф, друг, ровесник и просто понимающий человек. Правда сейчас он насмешливо лыбился.
– Ты слишком напрягаешься, Дан. И психуешь. Так в Поток не войти.
– А ты у нас уже мастер по Чутью? – огрызнулся Дан. – Попробуй сам, а я посмотрю, как ты опозоришься.
Саф самодовольно фыркнул и, беспардонно отпихнув Дана, занял позицию перед перекати-полем. Готовился он долго: зачем-то размял шею, хрустнул пальцами, попрыгал на месте и сделал пару боксерских ударов в воздух. Наконец застыл, прищурившись, и Дан понял, что друг входит в Поток.
Дан ожидал, что настройка продлится не меньше минуты, но Саф вдруг резко свистнул, куст перекати-поля от порыва ветра дернулся особенно сильно и вырвался из хватки камней, с шорохом помчавшись прочь от речки в сторону пустыни.
– Видал? – осведомился Саф с невыносимо чванливым видом. – Учись, салага! Куст хотел убежать, у него было это Стремление. Надо было только дать ему маленький Импульс...
Из-за полноты и округлости форм Саф действительно выглядел старше Дана года на два, но Дан и в мыслях не держал, что приятель хоть в чем-то его опережает. Особенно в Чутье.
– Повезло тебе. Ветер дунул сильнее, чем раньше, и...
– Думаешь? – оборвал Саф. – А если я сделаю вот так?..
Он занял позицию, вытянув сразу обе руки вперед и прикрыв глаза. Длинно и негромко свистнул, и в трех шагах от него в пыли завертелся крохотный смерч. Саф показал смерчу пальцем на Дана, ехидно улыбаясь. Смерч послушно метнулся в сторону Дана, который отшатнулся и сморщился от пыли. Саф хрипло, ломающимся голосом, захохотал.
Осыпав Дана мелким сором, смерч распался. Дан в сердцах пнул песок, ушел к самой воде и сел на корточки, уставясь вдаль. Река Чавагдам, узкая и мелкая, по колено, желтая от глины, сонно текла меж пологих берегов, делая широкие изгибы. У воды кое-где зеленели заросли тамариска, над жесткой травой носились стрекозы и мошкара, по нагретым камням скользили серые ящерицы. На левом, южном, желтом берегу – никакой растительности, если не считать пятен верблюжьей колючки, а если посмотреть дальше на юг, то не увидишь ничего, кроме песков, камней и солончаков. Другое дело правый берег: кусты, трава и наполненные водой каналы, тянущиеся до окруженных ветровыми заграждениями полей вокруг поселка Баккам.
За спиной Дана раздались шаги. Саф встал сбоку, неугомонный жаркий ветер трепал его длинную светлую рубаху и небрежно повязанный платок-куфию. Дан, которого терзала злость пополам с обидой, предпочел бы, чтобы Саф на некоторое время оставил его в покое, уйдя куда-нибудь подальше.
– Ты еще научишься, – спокойно проговорил Саф, причем в его тоне не отмечалось ни капли привычной насмешливости. – Чутье у тебя есть, осталось в Поток входить. В Потоке ты увидишь Узел Стремлений, займешь Позицию и пошлешь Импульс. Всего-то. А для этого надо успокоиться...
– Я и так спокоен! – рявкнул Дан. Понизил голос: – Был спокоен...
Не глядя на Сафа, он отчетливо почувствовал, как тот закатывает глаза.
– Ладно. Идешь домой, Дан?
– Я... Я останусь тут ненадолго.
Дан думал, что Саф начнет уговаривать пойти вместе, но Саф молча повернулся и потопал прочь.
– Саф!.. – подскочил Дан.
– Все хорошо, – брюзгливо отозвался Саф, взмахнув рукой, не оборачиваясь. – Ты должен остаться один. Я не обиделся!
Поколебавшись, Дан снова повернулся к реке. Саф – он такой: знает, когда поязвить, а когда промолчать и оставить в покое. Наверное, поэтому они и дружат, хотя дружить с Даном – дело непростое и надо на то иметь железные нервы. Дан прекрасно осознавал, что у него отвратительный характер, но ничего поделать с этим не мог. Из-за буйного нрава у Дана других друзей-то нет, один Сафий; для своих – просто Саф. Да и не нужны Дану другие приятели, потому что с некоторых пор большие компании стали ему неприятны, и он предпочитал любым сборищам одиночество.
Когда ты один и никто не отвлекает, легче входить в Поток, без которого невозможно управлять вещами, как это только что провернул Саф. А еще никто, даже единственный друг, не узнает крохотный секрет Дана – секрет, помогающий зачаровывать вещи куда эффективнее, чем вульгарный свист.
Свист, конечно, самый распространенный способ совершить Импульс, но у Дана не получается свистеть так уверенно и лихо в состоянии Потока, как это выходит у Сафа. Вероятно, напряжение, от которого Дан не может избавиться, как-то иначе искривляет губы и язык... Как бы то ни было, у Дана есть секретное средство, и сейчас он его в очередной раз опробует. Оглянувшись на всякий случай, чтобы убедиться, что Саф отошел на достаточное расстояние, он извлек из-под широкой накидки с капюшоном дудочку, подаренную отцом много лет назад. Дан не хотел ее показывать никому, даже другу, – и не потому, что кто-нибудь обязательно захочет в нее подудеть и при этом обслюнявит, а потому, что дудочка для Дана – не просто деревянная трубка с отверстиями, а связь с отцом, которого нет рядом.
Дан застыл и снова попытался войти в Поток, прикрыв глаза и вслушиваясь в шум ветра в ушах. Сначала мешало чувство вины перед Сафом, которого он, получается, попросту прогнал, затем тело наполнилось спокойствием и каменной непоколебимостью. Он явственно воспринимал Узел Стремлений реки; это была не одна река, а множество потоков, постоянно возникающих и исчезающих, сталкивающихся друг с другом, взаимно усиливающихся и разрушающихся. Надо внимательно “присмотреться” к их на первый взгляд беспорядочному движению, понять Стремление, подхватить и – послать Импульс в нужном направлении.
Он поднес дудочку к губам и извлек из нее две протяжные глуховатые ноты. Желтоватые струи закрутились в небольшом водовороте, который углубился почти до самого дна, так что можно было увидеть чистейшую мелкую гальку. Дан, восторженный собственной удачей, выдал еще ноту. Водоворот расширился, хлеща волнами на берег. Еще одна нота – и река полностью сменит русло, но накативший восторг сбил с Потока, и водоворот с громким плеском схлопнулся, окатив Дана брызгами.
Он отскочил на несколько шагов, вытер лицо рукавом и снова огляделся. Никто не видел его триумфа – и прекрасно. Когда он достигнет в этом мастерства, то покажет Сафу и, может быть, остальным знакомым. Не раньше.
Настроение улучшилось. Напевая что-то под нос, Дан принял новую позицию и попытался зачаровать два камня, удерживающие давеча злосчастное перекати-поле: пожелал, чтобы они перевернулись, но не получилось. Причиной неудачи стала не проблема со входом в Поток или игра на дудочке в качестве Толчка, а извечное нетерпение Дана. Он не ухватил полностью Стремление камней двигаться (такое Стремление, хоть и невероятно микроскопическое, но присутствовало) и слишком вложился в Импульс. Как это обычно бывает, несинхронизированный со Стремлением Импульс отрикошетил и ударил Дана, вызвав приступ тупой головной боли.
Пора было закругляться. Спрятав дудочку под одежду, Дан зашагал домой вдоль цепочки следов Сафа.
2
Дом, где Дан жил вместе с матерью, псом Тико и кошкой Лилой, располагался на самой окраине Баккама. Выйдешь из калитки, и перед тобой распахивается весь Край Желтоводье, а в стороне темнеют зловещие башни и многоэтажные здания Завода. С некоторых пор Дан старался в ту сторону глядеть пореже.
Вокруг дома рос сад из яблонь и персиковых деревьев, в тени невысокого глинобитного забора благоухали цветы, а в глубине участка размещался огород и высились пустые загоны для скота. Прежде, когда папа был дома, загоны заполняла блеющая и мычащая живность, но в последнее время им с матерью пришлось отказаться от большей части скота – слишком много внимания и усилий они требуют.
Все же у них с матерью есть пятнадцать коз – это совсем немного, – которые пасутся на дальнем выгоне под присмотром пастуха.
Дан прошел через калитку и приблизился к колодцу между двором и огородом. Опершись одной ногой о каменную кладку, вытянул за аркан обеими руками ведро, зачерпнул относительно прохладную воду ковшиком, сделанным из половинки молодой тыквы, и сделал несколько жадных глотков.
Тико, разморенный послеполуденным зноем, лежал в саду и при появлении Дана лениво качнул хвостом.
Тупая боль, стучащая в висках синхронно с ударами сердца, слегка улеглась после того, как Дан напился, но не исчезла полностью. Морщась от неприятных последствий рикошета, с тяжко булькающей водой в желудке, Дан заглянул в сарай, где стоял его любимый байк – также, как и дудочка, подарок отца. Байк, разумеется, стóит несравнимо больше самодельной дудочки, но для Дана оба отцовских подарка совершенно равноценны. Точнее, бесценны.
Этот байк отец подарил Дану на двенадцатый день рождения – особенную дату, символизирующую трансформацию мальчика в юношу. У великолепной машины были широкие самоподкачивающиеся рифленые колеса, отличная амортизация, просторный багажник под кожаным сиденьем, встроенное радио, ветрозащитный щиток, емкая батарея и солнечный парус, превращающий солнечную энергию, которой всегда в избытке, в электрическую.
Отец так и не признался, сколько заплатил Рабочим за байк. Но явно немало. Средства позволяли. Отец был трудолюбив, а стада на выгонах – обширны.
Первое время Дан катался на этом двухколесном скакуне только вместе с отцом, позже – в одиночку, постепенно привыкая к мощи двигателя. Несмотря на просьбы отца не разгоняться слишком сильно, Дан частенько носился по пустыне со скоростью шквального ветра, но ни разу не потерял управление. Он словно сросся с байком в единое целое.
Когда Дан заглянул в сарай, на сиденье машины развалилась трехцветная кошка Лила. Дан прогнал ее нетерпеливым жестом и смахнул пыль с блестящих поверхностей тряпкой, хотя байк не слишком-то в этом и нуждался. Дан использовал его редко, и если отправиться надо было куда-то недалеко, как сегодня, он предпочитал передвигаться на своих двоих.
Только после этого священнодействия с посещением байка Дан вошел, отодвинув легковесную занавесь, на кухню – приземистое глинобитное сооружение рядом с сараем напротив основного, двухэтажного, дома. На пороге скинул кожаные сандалии, снял и повесил на крючок пыльную накидку с капюшоном, которую предпочитал обычной рубашке и куфие. В побеленном помещении с низким потолком были шкаф, круглый стол на коротких ножках, рукомойник, очаг для готовки пищи и встроенные в стену полки с посудой и прочим кухонным скарбом. Вокруг стола были постелены подушки и лоскутные одеяла.
После духоты улицы в помещении было почти прохладно. Бормотало радио в деревянном корпусе с крупными колесиками для регулировки громкости звука. Далекий голос вещал сквозь шум помех. Дан не любил новости и не понимал родителей, которые постоянно слушали их; он предпочитал радиопьесы или музыку.
Над радио на стене висел портрет отца с траурной рамке. На портрете он улыбался и выглядел счастливым.
Усаживаясь на подушки за стол, Дан вспомнил, как отец одним легким хлопком по деревянному боку заставлял радио работать без помех. Наверное, у него тоже было Чутье, но он его не развивал, все свободное время посвящая работе в поле и со скотом.
– Кто тут? – раздался со двора голос матери. Она только что вышла из дома. – Данис, это ты?
Она всегда называла его полным именем.
– Это я.
Мать вошла на кухню, с некоторым трудом поднявшись на высокую ступень: пришлось ухватиться за косяк. У нее побаливали колени. Она села напротив Дана, с трудом опустившись на одеяла, подперла голову ладонью. У нее было помятое после дневного сна лицо – мама любит вздремнуть днем, в самое пекло, как и большинство баккамцев.
Дан покосился на нее – не собирается ли ругать за то, что он гуляет на солнцепеке? – и взял с блюда, накрытого тонкой тканью, персик. Там были еще и разные сухофрукты и орешки, заготовленные для внезапных гостей, но Дана после короткой прогулки по пустыне потянуло на что-нибудь сочное. Он надкусил персик, брызнувший соком, потер ноющий висок свободной рукой.
– Где ты был? – спросила мать.
– На речке.
– Опять тренировался?
– Ну да.
Мать вздохнула:
– И надо было тебе идти по такому зною на Чевагдам!
– И что, здесь заниматься? – искренне удивился Дан. – А если сломаю что-нибудь? Дом, например, снесу? В прошлом месяце чуть забор не обрушил!
При воспоминании о едва не разрушенном заборе Дан хихикнул, но тут же скривился от пульсирующей боли. Мать заволновалась:
– Что такое?
– Голова побаливает... Скоро пройдет. Это от жары.
– Не ходи больше по жаре, сын. Тренируйся утром или вечером.
– Вечером пастухи возвращаются домой, орут, песни поют, ругаются на коз и верблюдов, пыль столбом, не сосредоточишься. Самое тихое время – сразу после полудня. А рано утром вставать неохота. В конце концов, каникулы у меня или нет?
Сосредоточившись на том, чтобы не обрызгаться персиком, Дан перестал смотреть на мать и поднял глаза, когда услышал тихий шепот. Мать молилась с закрытыми глазами Великому Прообразу и всем его Ипостасям.
– Ты что, мам, думаешь, это Голодный Грипп? – чуть ли не с возмущением спросил Дан. – Я здоров! Видишь, какой аппетит?
Мать слабо улыбнулась и молиться перестала. Но Дан знал, что она продолжит молитву за него, когда уйдет в дом. Она всегда думает о Голодном Гриппе, когда у него что-нибудь заболит. И об отце, которого забрала эта страшная болезнь, что не позволяет человеку есть и вынуждает медленно умирать голодной смертью.
3
Дану передалось настроение матери, которая в безобидной головной боли видит признаки смертельной болезни и вообще постоянно ждет беды вместо того, чтобы радоваться тому, что есть. Вспомнился отец незадолго до его болезни, а точнее – те незабываемые вечера, что Дан проводил с ним, казалось бы, много лет назад в этом самом дворе, под бесконечном звездным небом, у небольшого костерка, разведенного для того, чтобы жарить сладкий картофель и болтать обо всем на свете.
Тогда Дану было всего тринадцать лет. Он сидел напротив отца, но дым вынудил его пересесть. Тогда подлый дым снова поменял направление и окатил лицо Дана жаркими и поедающими глаза клубами. Ворча, Дан пересел во второй раз, но дым от костра, казалось, задался целью прогнать Дана.
– Дым любит тебя! – засмеялся отец. Блики огня плясали на его лице, черной, с проседью, бороде и волнистых волосах.
– Скорее, ненавидит!
– Когда любят, хотят приблизиться, – объяснил отец, посерьезнев. – Когда ненавидят, пытаются оттолкнуть. Дым тянется к тебе – стало быть, любит тебя.
– Но он душит, и мои глаза от него слезятся! И в носу потом сажа!
– Он ведь этого не осознает! Он обнимает тебя и не понимает, что причиняет неудобство.
Дан задумался. Такая идея не приходила ему в голову. Наконец он сказал:
– Дым вообще не умеет думать.
– Почему?
– Потому что это не живое существо.
– А что такое живое существо? – Отец снова заулыбался – разговор его забавлял.
– Ну, у него должна быть кровь...
– Трава живая?
– Да.
– У нее нет крови.
Дан был в затруднении, но сдаваться не спешил.
– В школе нас учат, что живые существа размножаются. И у них есть обмен веществ.
– Возможно, твои учителя правы. Но это не мешает всем вещам в мире чего-то хотеть, иметь Стремление к чему-то. Те, кто с помощью Чутья улавливает это Стремление, способен творить чудеса. Направлять вещи туда, куда ему нужно, используя естественное Стремление самой вещи.
Дан задумался и спросил:
– А Рабочие на Заводе – живые?
– Никто этого до конца так и не понял. Но они полезны: они дают нам технику. Твой байк сделан Рабочими на Заводе. Радио, телевизоры, лампы и прочие электроприборы тоже сделаны ими. Мы, Фермеры, Ремесленники и Строители, на такое не способны. На ярмарках мы можем купить технику.
– Но взамен они берут скот. Причем им не нужно мясо, им нужны именно живые животные. Они пьют их кровь, да?
О Рабочих много фантазировали в школе, предлагая на выбор самые дикие предположения; от некоторых из них волосы вставали дыбом.
– Это популярная сказка-страшилка, – сказал отец. – Мы в детстве тоже в такое верили. Рабочие – вампиры! Или Рабочие – вовсе не с нашего мира и пришли с далеких звезд.
Против воли Дан задрал голову к небу – черному, бархатному, усыпанному ярчайшими звездами и разноцветными туманностями, что вращались в уму непостижимой дали.
– А еще люди отдают им больных Голодным Гриппом, – прошептал он, словно боясь, что его подслушивают Рабочие на ближайшем Заводе. – Они их едят...
Эта гипотеза тоже пользовалась популярностью среди одноклассников.
Отец негромко рассмеялся, и Дан сразу перестал бояться.
– Глупости. Мы живем в союзе с Рабочими Заводов уже сотни лет, со времен распада Сияющей Империи, и всех все устраивает. Старейшины Края знают ответ, полагаю.
– А нам почему не говорят?
– Мы не доросли до такого, – подмигнул отец.
– Папа, ты веришь, что Рабочие желают нам добра? – спросил Дан и замер в ожидании ответа.
– Верю, – без заминки ответил отец.
– Правда?
Отец промолчал, зато коснулся кончиком языка верхней губы. Это был их тайный знак, свидетельствующий о том, что говорящий не лжет. Сделав этот знак, отец весело засмеялся. Его яркие серые глаза сияли, в них отражался огонь костра.
Желал бы Дан навсегда запомнить его таким, но отец запомнился совсем другим. Высохшим и почерневшим, с запавшими потускневшими глазами, бессильным и умирающим от проклятой болезни. Он лежал на стопке матрасов и лоскутных одеял в дальней комнате на первом этаже, и дыхание со свистом вырывалось из легких. Его организм не принимал никакой пищи, лишь считанные капли воды в день не вызывали судорожной рвоты.
В доме уже бродила тень смерти, прячась в темных углах, колебля занавески и пугая кошку. Дан чувствовал ее, но не знал, как прогнать...
Он сидел возле отца и изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать и не показать этим свою слабость. Отцу нужна поддержка, а не ревущий малыш... Это Дан должен утешать отца, но именно отец слабым голосом утешал Дана, уговаривая не беспокоиться о том, что изменить не в силах никто на свете.
– Не хочу, чтобы тебя забирали Рабочие... – хлюпнув-таки носом, пролепетал Дан.
Голос отца был едва слышен:
– Не волнуйся... они сделают все, как надо... Это наша традиция, отдавать Рабочим больных Голодным Гриппом... а традиции появляются не просто так.
– Они тебя убьют?
Дану почудилось, что отец закашлялся, но тот смеялся – мелким кашляющим смехом. На миг в его глазах вспыхнул знакомый огонь.
– Нет, они помогут мне перейти в другой мир... вот и все. Они – наши священники и жрецы...
– Я им не верю, – упрямо заявил Дан.
Повисла пауза. Отец долго собирался с силами, чтобы заговорить.
– Я передам тебе привет в Послании, – наконец прошептал он.
Послание – это видеокассета с записью обращения больного Голодным Гриппом на третий день пребывания в стенах Завода; эту кассету передает близким больного Рабочий. В Послании больной, как правило, рассказывает о своем состоянии, обычно немного улучшившемся, хорошем обращении Рабочих, а также говорит то, о чем забыл или не смог сказать до отбытия в Завод. Иногда Послание становилось своего рода завещанием. И всегда это – прощание.
– Папа, сделай наш знак, если будешь говорить в послании правду. Если что-то будет не так, не делай.
Бледные губы отца, обрамленные поредевшей бородой и усами, шевельнулись.
– Что может пойти не так?
– Не знаю... Просто сделай это.
– Хорошо, я сделаю.
Дан слишком отчетливо помнил тот вечер, когда мужчины из числа соседей и друзей семьи отнесли отца на носилках к Заводу, а женщины и дети, в том числе сам Дан, брели позади. У высоких – в несколько человеческих ростов – каменных стен вокруг Завода процессию встретили Рабочие, одетые, как всегда, в черные балахоны и шаши – головные уборы из черной ткани, помесь тюрбанов и вуалей, которые вместе с непроницаемыми очками-консервами полностью скрывали лицо. Словно посланники смерти, черные и безликие, они приняли носилки с отцом, и Дан наблюдал сквозь слезы, как отца уносят через ворота на территорию Завода.
На третий день Рабочий передал кассету с посланием. Дан пересмотрел ее раз сто, если не больше. Отец возлежал на высоком ложе, в окружении подушек, позади виднелась гладкая светлая стена. Больше не было видно ничего. Отец говорил то, что говорили все больные Голодным Гриппом: что ему лучше, что Рабочие заботятся о нем, и никому не нужно печалиться. Он действительно выглядел чуть более здоровым – на щеках играл румянец, а глаза блестели. Но голос оставался слабым и еле слышным. Было заметно, как трудно отцу произносить слова.
Эти слова были обычные, но Дана интересовали не они. Он так и не дождался условленного знака, который указал бы на то, что отец говорит правду. Отец не притронулся языком к верхней губе, потому что вынужденно лгал или, утомленный тяжелой болезнью, просто позабыл об этом уговоре. Или же попросту не смог.
Мать придерживалась двух последних вариантов – позабыл или не смог, – когда Дан поведал ей об уговоре. Дан – первого. Он и раньше относился к Рабочим с подозрением, а сейчас и вовсе воспылал к ним неистовой ненавистью. Верный друг Саф поддержал мнение Дана, но громко об этом нигде не заявлял.
С тех пор врожденная нелюбовь Дана к большим компаниям, подозрительность и недоверчивость возросли стократно. Хотя куда уж дальше?..
4
После того случая на реке Чевагдам Дан долгое время не встречался с другом, занятый работой в огороде и ремонтом старенького сарая, который по-хорошему стоило бы развалить и отстроить новый. На постройку нового сарая не было ни сил, ни средств, так что приходилось чинить то, что было. С уходом отца обязанности мужчины легли на плечи Дана. Мать помогала, чем могла, но пользы от нее на стройке было маловато, учитывая ее больные колени.
Когда отец был с ними, Дан целыми днями на каникулах развлекался: играл в бабки или мяч, а то и рубился в видеоигры в доме Сафа, у которого была игровая приставка с целыми одиннадцатью картриджами. Но сейчас детство как-то незаметно прошло, а ведь Дану было всего пятнадцать лет.
Его не покидало ощущение, что отец ушел не навсегда, а на какое-то время и скоро появится у калитки, прямой, веселый и энергичный; что он где-то рядом и даже наблюдает за успехами Дана в ремонте злосчастного сарая. Чтобы порадовать невидимого отца, Дан старался изо всех сил, но его навыков явно не хватало для красивого ремонта – стены, обмазанные смесью глины и навоза, получались неровными.
Время летело с невероятной скоростью. Через полторы луны каникулы кончатся и надо идти в школу. А Дан из-за постоянной занятости не только забросил игры – то, для чего и предназначены каникулы, – но и тренировки в Чутье!
Когда сарай был более-менее отремонтирован, Дан все-таки собрался в гости к Сафу, который в последнее время совсем пропал с горизонта. Саф с родителями жил почти в центре Баккама, недалеко от Храма Земных Ипостасей. Возле невысокого забора из бутового камня дома друга Дан приметил трактор, принадлежащий Басилю – мужу Зои, сестры Сафа.
Во дворе на топчане, под ветвями лимонного дерева, сидели родители Сафа и Зоя; Басиль расхаживал туда-сюда, нервно куря длинную трубку. Дан сразу почувствовал напряжение, царящее среди этих людей.
– У Сафа подозревают Голодный Грипп, – сразу сообщила мать Сафа, престарелая старушка, закутанная в легковесные платки, как только Дан поздоровался со всеми. Глаза ее оставались сухими, но выражение лица было траурным. И неудивительно.
– Это не Голодный Грипп, мама, – вмешалась Зоя. – Он просто перегрелся на солнце...
Зоя была на шестнадцать лет старше брата. Родители долго не могли зачать второго ребенка, но на старости лет сподобились родить Сафа – долгожданного ребенка. Зоя вышла замуж поздно и тотчас принялась плодить потомство. На сегодняшний день их у нее четверо, и, судя по округлившемуся животу под длинным платьем, на подходе пятый. Когда галдящая свора являлась в гости в дом родителей Сафа, Дан старался там лишний раз не показываться. Сейчас, к счастью, никого из детишек не видно – наверное, остались в доме Басиля на попечении его родителей.
У Дана мороз пробежал по коже при упоминании Голодного Гриппа, несмотря на привычно жаркий день.
– Я хочу его увидеть!
– Он болеет, не до гостей, – встрял Басиль.
– Если он перегрелся на солнце, то это ерунда, – заявил Дан. – А если... Голодный Грипп, то тем более я должен его навестить...
Голодный Грипп не был заразным, он возникал и исчезал по неведомым законам, когда ему вздумается.
– Сказано тебе: нельзя! – набычился Басиль.
Зять Сафа никогда Дану не нравился. Уж слишком у него противный характер. Мать говорила, что у него полным-полно долгов, с которыми он не спешит расплачиваться, за услуги тракториста он заламывает непомерную цену и очень самолюбив.
Дан оглянулся на остальных. Зоя пожала плечами и отвернулась, престарелая матушка Сафа кивнула, а отец – старик с изрезанным морщинами темным лицом – остался невозмутимым, как и подобает человеку его возраста, даже если заболел родной сын.
– Никто не против, если я его навещу!
– Я против! – прошипел Басиль, тыкнув трубкой в грудь Дана. – Ступай домой!
– Я сам знаю, куда мне идти.
Басиль, злобно вытаращив глаза, отложил трубку и придвинулся к Дану вплотную. Они были почти одного роста, но Басиль, естественно, был намного тяжелее и шире в плечах.
– У тебя проблемы? – осведомился он тихо, не стесняясь присутствия семьи.
– Ты – моя проблема! – не уступал Дан. Он понимал, что назревает скандал, но гнев уже разгорелся в груди.
Неизвестно, чем закончилось бы это противостояние – скорее всего, Басиль побил бы Дана, – если б не вмешалась Зоя.
– Успокойся, Басиль. Пусть войдет. – Она кивнула Дану: – Только быстро.
Дан кивнул и вошел в дом, ощущая спиной яростный взгляд Басиля.
Едва переступив порог, он почуял ауру близкой смерти – совсем как тогда, когда в его собственном доме умирал отец. Это был не запах и не что-то иное, что воспринимается органами чувств; это неведомое нечто улавливалось лишь Чутьем.
Саф лежал в своей комнате на нескольких сложенных друг на другах одеялах, бледный, слабый, но ничуть не похудевший. Очевидно, болезнь проявилась совсем недавно. Дан тихо прошел по ковру мимо громоздкого телевизора с выпуклым экраном, подключенным к хорошо знакомой игровой приставке. Сел на колени возле ложа. Его начинало трясти, как в лихорадке. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не проявить чувства.
– Привет, Дан, – сказал Саф и улыбнулся.
– Привет, Саф.
Дан не знал, что сказать дальше.
– Это еще не точно Голодный Грипп, – заговорил Саф. – Может, на солнце перегрелся. Вот аппетита и нет.
– Давно не ешь?
– Третий день.
Дан помрачнел. Это Голодный Грипп и ничто иное. Родные Сафа и сам Саф, судя по всему, занимаются самообманом. Если не принимать пищу три дня подряд, такой слабости не будет. Но Голодный Грипп стремительно высасывает силы...
– Выздоравливай... – выдавил Дан.
Саф усмехнулся.
– Постараюсь. Если это все-таки Голодный Грипп и меня заберут на Завод, я подам тебе знак в Послании.
И облизнул губу.
У Дана сжались кулаки.
– Я тебя не отдам этим тварям! – выкрикнул он.
Саф закрыл глаза и помотал головой. Теперь стало заметно, как он ослаб.
– Не надо, Дан...
– Я клянусь!
Кто-то вошел в помещение. Дан обернулся – в проеме двери возвышался Басиль, сложив руки на груди и всем своим видом показывая, что время Дана вышло.
Дан попрощался с Сафом и вышел на улицу, демонстративно игнорируя Басиля, который молча следовал по пятам. Старики и Зоя оставались на прежних местах, не разговаривая и глядя каждый в свою сторону.
– Не отдавайте его Рабочим! – сказал Дан, обращаясь сразу ко всем.
– Что? – не поняла Зоя. – Если это Голодный Грипп, мы обязаны отдать его Рабочим! Такова традиция!
– Да в задницу традицию! – не выдержал Дан.
Мать Сафа изумленно воззрилась на него, отец открыл глаза и неодобрительно причмокнул губами. Но Дана уже несло невесть куда:
– Хоть один человек умирал на ваших глазах от Голодного Гриппа? Зоя, ты помнишь такое? А вы, родители моего друга и взрослые люди? Может, больные выздоравливали бы потихоньку, если бы не эти демоны...
Он думал, что зять схватит его за вопиюще неподобающее поведение и вышвырнет со двора. Но Басиль с неожиданным спокойствием сказал:
– Они не демоны. Они дают нам технику.
И посмотрел на свой трактор, возвышающийся над забором.
– Люди сами бы делали технику, если бы не Рабочие! Научились бы – никуда не делись!
– Мы Фермеры и Ремесленники, а не Рабочие... – сказала Зоя.
– Мы люди, а не Рабочие, – перебил Дан. – А они не люди! Не отдавайте Сафа!
Басиль скривил губы в усмешке. Дан не сомневался, что его сдержанность напускная – он просто выделывается в присутствии старших. Получается, что только Дан ведет себя как полный придурок.
Заговорила мать Сафа:
– Вот и я говорю... Может, подождем?
– Мама, что вы такое опять говорите? – накинулась на нее Зоя. – Такова традиция!
Старушка прокашлялась и проговорила окрепшим голосом:
– Традиция не говорит, через сколько дней мы должны отдать Сафа. Отдадим, если он не начнет есть через неделю. А до этого...
Никто не спорил. Отец Сафа, так и не проронивший ни единого слова, снова закрыл глаза; Зоя переглянулась с Басилем и поджала губы.
Дан ушел со смешанным чувством: с одной стороны был доволен принятым решением, с другой – крайне встревожен состоянием Сафа. Он тешил себя надеждой, что все обойдется, хотя в глубине души понимал, что ничего не обойдется. Из-за переполнявших эмоций он вернулся домой, взял байк и поехал далеко в верховья Чевагдама, чтобы потренироваться в магии Чутья и отвлечься от тревог. Быстрая езда по пустыне с ветром, дующим в лицо, остудила горячую голову, и у Дана почти получилось войти в полноценный Поток и сдвинуть пару валунов из спрессованного песчаника на берегу.
Потом он включил радио, встроенное сбоку в байк, и слушал музыку, сидя на берегу и бездумно таращась на воду.
Что будет, если и Саф покинет его навсегда? Он останется наедине с матерью в целом мире. Но если и мать однажды заболеет?
Сидя в неподвижности прямо на песке возле байка, он незаметно для самого себя погрузился в Поток. Теперь он явственно “видел” многочисленные Узлы Стремлений воздуха, воды, земли и даже редких кустов тамариска, растущих из увлажненной почвы. Сидеть было приятно, иначе он принял бы Позицию и послал Импульс. Но ему было лень, и он просто наблюдал за окружающим миром в Потоке.
Радио зашумело, звуки мелодии утонули в помехах. Дан с неудовольствием покрутил колесико, постучал пальцем по пластиковой крышке, затем, не добившись результатов, открутил ее с помощью складного ножа, в котором была и отвертка. Пальцами он потрогал все клеммы – не отсоединились ли? Его ударило током, и он от неожиданности отпрянул, взмахнув рукой и случайно приняв знакомую Позицию. То, что он полностью не вышел из состояния Потока, сыграло роль; Импульс получился настолько сильным, что гигантская глыба, подточенная снизу рекой, с грохотом обрушилась в воду, а несколько кустов поблизости вырвало с корнем из земли и зашвырнуло едва ли не в середину небольшой реки.
– Ого! – проговорил он и мгновенно вышел из Потока.
Прежде ему никогда не удавалось сгенерировать Импульс такой мощности. Это произошло оттого, что его ударило током? Или электричество преобразовалось в энергию Импульса? Дан прислушался к себе – от середины груди к конечностям разбегались щекочущие электрические потоки. Это была та самая электрическая энергия, что влилась в него в момент прикосновения к клеммам. Получается, если ты в Потоке и в тебя поступает электричество, твой Импульс намного сильнее обычного?
Дан попробовал повторить эксперимент, но волнение помешало вновь погрузиться в Поток. Неуправляемые эмоции – его вечная проблема.
5
Следующую неделю Дан снова был очень занят – на сей раз чисткой и углублением колодца, который обмелел из-за долгого периода засухи. Вечерами мать помогала вытаскивать ведра, наполняемые Даном глиной и камнями, а когда она уходила работать в поле, Дану приходилось сначала вылезать из колодца по лестнице, затем вытаскивать ведро и после этого снова лезть вниз. И так раз за разом. Можно было привлечь к работе соседа – одноклассника и раздолбая Ория, но тогда Орий будет досаждать просьбами покататься на байке целый год после оказанной услуги. Горький опыт уже имеется. С наступлением темноты Дан валился с ног и никак не мог найти время навестить Сафа.
Раза два до него доходили вести от друга. Кажется, случилось чудо, и он поправляется. Это радовало. Но на пятый день мать, вернувшись вечером с поля, принадлежащего баккамской артели, принесла шокирующую новость: Сафа отдали Рабочим на Завод. Зоя с Басилем, стало быть, уговорили родителей не тянуть с решением и не потрудились при этом известить лучшего друга больного.
Новость разом лишила Дана всяких сил. Он сидел на кухне за столом, оглушенный, слушал пение сверчков во дворе и бормотание матери и не понимал ни слова.
Почему дорогие ему люди уходят? Ведь если вещь отодвигается, значит, ненавидит? В чем Стремление смерти?
Когда ступор прошел, первым порывом было немедленно ехать в дом Сафа и обругать всех, находящихся там, последними словами. Но Дан подавил этот порыв. Пользы не будет никакой, один вред.
Зато будет польза, если он поступит иначе.
Он вскочил и, не слушая мать, вопрошавшую, куда он собрался, заскочил в сарай. Сел на байк и помчался прямиком к Заводу, преисполненный решимостью.
Было уже темно, ибо в Краю Желтоводье темнеет рано и внезапно, но сияла роскошная полная луна, заливающая пустыню и реку потоками молочного света. Утрамбованный песок дороги казался более светлой полосой на фоне темного пространства, испещренного пятнами колючих кустов, а вырастающие на горизонте башни и здания Завода, окруженные высокой стеной, – на колоссального черного монстра.
Возле ворот он остановился, выключил фары и спешился. Постучал в ворота металлическим молотком, висящим на скобе. В вечерней тишине грохот разнесся далеко над равниной. Никто не спешил открывать двери. Подождав несколько минут, Дан постучал снова. Быстрая езда, как обычно, остудила голову, успокоила, но решимость никуда не делась. Она даже возросла.
После того, как он постучал в третий раз, клацнул наконец тяжелый замок, и ворота медленно растворились. В проеме маячила высокая черная фигура, внушающая необъяснимый страх.
“А каково сейчас бедному Сафу? – подумал Дан. – И каково было моему отцу?”
Рабочий, похожий на демона ночи, молча ждал, и Дан, запинаясь, заговорил:
– Вы забрали парня по имени Саф... Сафий. Верните его.
Почудилось, что Рабочий удивлен, хотя Дан никак не мог бы этого увидеть или понять каким-либо другим способом. Лицо Рабочего было полностью закрыто, и он не двигался.
Он произнес глухим низким голосом:
– Мы не возвращаем больных Голодным Гриппом. Это опасно для окружающих.
Настала очередь Дана удивляться. Для него явилась новостью информация об опасности больных Голодным Гриппом. А еще поразил тот факт, что эти мрачные и таинственные Рабочие пекуться о здоровье обычных Фермеров.
– А для вас не опасно?
– Мы служим людям и рискуем всем ради этого служения.
– Что вы с ними делаете? – в лоб поинтересовался Дан.
– Избавляем от страданий.
– Вы их убиваете?
Дан думал, что дерзкий вопрос разозлит Рабочего, и тот захлопнет дверь перед носом позднего посетителя – и это в лучшем случае. Что могло бы произойти в худшем, воображение отказывалось предполагать.
– Мы не даем ответы на эти вопросы, мальчик, – с непробиваемым спокойствием проговорил Рабочий. – Езжай домой на своем красивом байке.
Рабочий повел длинной рукой в перчатке в сторону байка, как бы намекая, что не пристало бы так нагло разговаривать с одним из тех, кто создал это транспортное средство.
– Я не уйду! – выкрикнул Дан. Его охватила злость.
– Тогда стой здесь всю ночь.
Рабочий начал закрывать дверь, но тут Дан полностью потерял самоконтроль. Он набросился на Рабочего (подумать только!), стараясь отпихнуть его и проскочить в дверь. Куда бы он дальше помчался и как бы поступил, его не заботило – в жилах бурлила чистая, неразбавленная ярость. Он помнил только, что где-то там заточен его единственный друг. Оттолкнуть Рабочего не вышло, он словно в землю врос, как каменный столб, и тогда Дан вцепился в ту часть платка, что закрывала нижнюю часть лица, и сорвал ее.
Содеянное отрезвило, Дан отпрянул, тяжело дыша и таращась на лицо Рабочего – самое обыкновенное человеческое лицо, молодое, гладкое, безбородое и совершенно невозмутимое. Глаза по-прежнему скрывались под очками-консервами.
“Так это люди!” – мелькнуло в голове. Дан был уверен, что Рабочие – нелюди.
Больше он ничего не успел подумать или сделать, потому что Рабочий, не принимая никакой Позиции, послал Импульс, отшвырнувший Дана метра на три. Он перекувыркнулся через голову назад, сгруппировался в последний момент и встал, пошатываясь, на ноги. С помощью Чутья Дан понял, что это была магия, но Рабочий не входил в Поток!
Рабочий закрыл дверь наполовину, но остановился. Прикрыв нижнюю часть лица платком, глухо спросил:
– Ты действительно так сильно хочешь вернуть своего друга?
– Да! – выдохнул Дан.
– А если он умрет на твоих руках?
– Пусть будет так.
Рабочий помолчал, в упор разглядывая Дана и будто бы что-то прикидывая.
– Я предлагаю тебе сделку. Ты принесешь нам Печати четырех Прообразов, а мы вернем тебе Сафа.
Дан не слишком хорошо разбирался в Прообразах, знал лишь, что это высшая магия, гораздо выше Чутья. За каждой вещью таится Прообраз, до которого можно дотянуться и управлять им, и тогда будет меняться сам тварный мир. Прообразы – это изнанка, фундамент вселенной, и в обычной реальности Прообразы проявляются в виде Ипостасей. Простые Фермеры молятся Ипостасям, но не в силах манипулировать изначальными силами; такое подвластно только Держателям Печатей Прообразов.
За всю свою жизнь Дан только один раз краешком глаза видел настоящего Держателя, который приехал в сопровождении пышной свиты на какую-то религиозную церемонию в Баккамский храм.
– Чтобы получить Печать Прообраза, нужен Держатель, – озвучил Дан очевидную вещь. Может, Рабочий этого не знает? – И нужно, чтобы Держатель захотел передать эту Печать. И у меня должны быть силы принять ее. А у меня их нет...
– Откуда ты знаешь?
Дан подумал и, не найдя, что ответить, спросил о другом:
– Как я найду Держателей? У нас в Баккаме их нет. И во всем Желтоводье тоже, я бы услышал об этом.
– Мы скажем тебе, где их искать, – заверил Рабочий.
По мере того, как Дан осознавал всю невероятность ситуации (с ним разговаривает Рабочий; мало того, он согласен выдать Сафа при определенных условиях!), усиливалось ощущение фантасмагоричности происходящего. Возможно, он всего лишь спит и видит сон?
– Я должен буду куда-то ехать, да? Куда-то далеко, за пределы нашего Края? И сколько времени мне понадобиться? Саф умрет!..
– У тебя будет столько времени, сколько нужно, настойчивый юноша. А твой друг не умрет. Но и полноценно жить не станет. Мы будем искусственно поддерживать его жизнь для тебя. Но поспеши.
Рабочий объяснил, какие именно Печати ему нужны, и где искать их Держателей, а потом, не попрощавшись, практически оборвав фразу посередине, запер дверь.
Дан ехал домой в полной прострации. Все, что он сделал этим вечером, он совершил на эмоциях – впрочем, как довольно часто в жизни. И не ожидал, что у него что-нибудь на самом деле получится. Он надеялся, что, если повезет, Рабочие выдадут ему больного Сафа, который умрет на его руках, и в итоге Дан не добьется ничего существенного.
Насколько знал Дан, Рабочие никогда за всю историю не шли на сделки и уж тем более не предлагали добыть Печати Прообразов. Дан крутил в уме тот момент, когда Рабочий пристально вглядывался в него, прежде чем предложить обмен. Он что-то увидел в Дане – вероятно, не только зрением, но и Чутьем, – и решил, что “настырный юноша” справится.
Для освобождения Сафа Дан должен добыть Печати четырех Прообразов: Узких Лазов, Животных, Стихий и Ума. Их Держатели живут в разных краях Великой Пустыни, но у Дана есть байк на солнечном парусе. Дан не думал, какие проблемы его ждут и стоит ли вообще доверять этому существу; он торопился выполнить свою часть сделки и вернуть Сафа во что бы то ни стало.
Продолжение следует