Говоря об истории русского кино, не упомянуть Эйзенштейна было бы не то что кощунственно – по существу он и был этим самым русским кино, его историей, реликтом, намного опередившим своё время, не просто великим режиссёром (да и в целом – деятелем искусства), но умом, определившим целую эпоху. Одним из апостолов мирового кинематографа.
К нему сейчас иногда относятся, как к музейной реликвии, но его фильмы смотрятся свежее и динамичнее современных супергеройских блокбастеров; говоря о влиянии, в первую очередь упоминают «Броненосца «Потёмкина», но, например, финальная сцена из «Стачки» подарила эффектную кульминацию копполовскому «Апокалипсис сегодня!»; часто ставят в вину тот факт, что он был лауреатом Сталинской премии и снимал кондовую пропаганду – но другого такого человека, настолько виртуозно доводившего высшее руководство страны до бешенства, тогда, пожалуй, просто не существовало.
Он был, безусловно, слишком талантливым, неподатливым для границ и однозначных определений, чтобы его можно было причислить к правым или левым, имеющимся школам или направлениям, хорошему или плохому вкусу. Его одинаково могли интересовать театр и эротические карикатуры, опера (в 40-е он поставил модернистскую постановку вагнеровской «Валькирии») и литература, эксперименты с монтажом и квантовая теория.
Режиссёр оставил после себя необъятное наследие всевозможных книг и исследований – включая, разумеется, знаменитые фундаментальные работы по теории кино. Он реформировал киноязык – по знаменитому изречения Питера Гринуэя, с момента непосредственно изобретения Гриффтом и заканчивая тем моментом, когда Годар вывернул его наизнанку; причём теория монтажа по доминанте в длинном ряду эйзенштейновских нововведений и открытий – лишь вершина айсберга. Под конец жизни его начали признавать и как художника, и не случись с ним трагически ранняя смерть в возрасте 50 лет, обязательно бы состоялся в роли кого-нибудь ещё.
Смотря его фильмы сейчас, поражаешься, насколько они были смелы (если не сказать – вызывающи), точны, выверены по ритму, решены этически и эстетически. Многого ему не простили (за вторую часть «Ивана Грозного» человека, если называть вещи своими именами, творчески репрессировали), где-то недопоняли, по сей день не расшифровали, но сейчас его фигура приобрела уже подлинно мифические очертания – ведь ему одному из немногих удалось разорвать саму ткань и суть кинематографа на «до» и «после».