17 октября (по старому стилю) 1896 года в Александринском императорском театре Петербурга состоялась премьера «Чайки».
"Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать".
Борис Пастернак
Это была полная катастрофа, просто кошмар. С самого начала все пошло не так. Режиссером Александринки с недавних пор стал Карпов – тот самый, про которого Чехов давным-давно говорил знакомому: «Современный театр – это мир бестолочи, Карповых, тупости и пустозвонства». Во-вторых, актриса Левкеева во что бы то ни стало решила ставить «Чайку» в свой бенефис. С какой стати, при чем тут вообще Левкеева? Ее амплуа – «комическая старуха», для нее в пьесе даже не нашлось подходящей роли. Вдобавок знаменитая Савина, в которую когда-то был влюблен Тургенев, отказалась играть Нину Заречную - роль досталась молодой, никому не известной Комиссаржевской. Репетиции шли вяло и нехотя, половина исполнителей читала роли по бумажкам, некоторые вообще отсутствовали. «Никому это не нужно. Актеры не заинтересовались, значит, и публику они не заинтересуют», - сказал расстроенный Чехов приятелю, литератору Потапенко.
Так и вышло. С первых сцен в зрительном зале повисло недоумение, спустя некоторое время начался шум, хохот и свист. На сцене изображалось что-то совершенно неподобающее: интриги – ноль, действия примерно столько же, никаких возвышенных страстей и программных монологов, люди говорят о какой-то ерунде, невпопад, не слушая и не понимая друг друга. Вот, скажем, реплика Сорина: «Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое». Казалось, актеры сами не знают, что им делать на сцене. Публика возмущалась, шипела, топала ногами.
Едва началось второе действие, Чехов, не желая ничего больше видеть и слышать, тихо вышел из ложи, пробрался в грим-уборную Левкеевой и просидел там до конца спектакля. Когда все кончилось, никем не замеченный вышел из театра, бродил по Невскому, потом свернул на Обводный канал, к известному питерскому трактиру.
«Пьеса шлепнулась и провалилась с треском. В театре было тяжелое напряжение недоумения и позора. Актеры играли гнусно, глупо. Отсюда мораль: не следует писать пьес», - кратко сообщил он брату Мише. Объяснял Суворину: «В Вашем последнем письме Вы трижды обзываете меня бабой и говорите, что я струсил. Зачем такая дифамация? После спектакля я ужинал у Романова, честь честью, потом лег спать, спал крепко и на другой день уехал домой, не издав ни одного жалобного звука… Я поступил так же разумно и холодно, как человек, который сделал предложение, получил отказ и которому ничего больше не остается, как уехать. Да, самолюбие мое уязвлено, но ведь это не с неба свалилось; я ожидал неуспеха и уже был подготовлен к нему».
Примерно так же встречали первую выставку импрессионистов в Париже. Зритель – консерватор и любое отклонение от традиции воспринимает в штыки. Не всякий зритель, конечно. «"Чайка" - произведение, выходящее из ряда по замыслу, по новизне мыслей, по вдумчивой наблюдательности над житейскими положениями. Это сама жизнь на сцене с ее трагическими союзами, красноречивым бездумьем и молчаливыми страданиями – жизнь обыденная, всем доступная и никем не понимаемая в ее внутренней жестокой иронии», - писал Чехову юрист Анатолий Кони.
Трудно принять все это сразу. Московского художественного театра еще не существует – лишь через год в «Славянском базаре» Станиславский и Немирович-Данченко придумают его концепцию, предполагающую отказ от актерства на котурнах, ложного пафоса, нравоучительных сентенций и прочих театральных банальностей.
Вот тогда придет время «Чайки».
Если статья понравилась, наградой автору будут лайки и подписка на дзен-канал "Строки и судьбы". https://zen.yandex.ru/stroki_i_sudby Умные комментарии, доброжелательная критика и пожелания также приветствуются!