Чем запомнился 2022-й год в литературном отношении, Какие события, имена, тенденции оказались важнейшими в этот период; несколько самых значительных книг прошедшего года (поэзия, проза, нон-фикшн); появились ли на горизонте в этот период интересные авторы, на которых стоит обратить внимание, удивил ли кто-то из уже известных неожиданными открытиями; как происходящее в политике и в мире отразилось на российском литературном процессе; как изменится литература в свете происходящих политических событий — отвечают Ольга Балла, Игорь Савельев, Ольга Аникина, Андрей Василевский, Анатолий Королёв, Анна Голубкова.
Ольга Балла, литературный критик, редактор журналов «Знамя» и «Знание — Сила»
1. Увы, основной тенденцией года стало резкое размежевание литературного сообщества — и резкая же политизация по обе стороны новопроведённой границы, тяготение к актуальным темам. (Рассуждения о том, что русская литература и культура обнулились, даже не рассматриваю, но запомнились они так, что теперь не развидеть.) Из героев наших дней — из тех, чья позиция близка моей, — в этом отношении необходимо назвать Линор Горалик с её изданием, в нашем отечестве не благословляемым, но все знают, и Алю Хайтлину, которая каждый — КАЖДЫЙ, если не путаю, — Божий день пишет по стихотворению, противостоя происходящему (мне, признаться, видится в этом некоторая магическая практика, — и я не могу сказать, что чувствую её неэффективной). Я бы ещё назвала Геннадия Каневского, который именно под влиянием исторических событий пишет, по моему разумению, всё мощнее и мощнее.
2. Сразу скажу, что мне очень недостаёт возможности высказаться в любимом жанре Большого Списка, но надеюсь так или иначе сделать это ближе совсем к концу года, а пока назову то, что идёт на ум первым: книга антропологических универсалий Михаила Эпштейна «Первопонятия: ключи к культурному коду» («КоЛибри»); богословие культуры Ольги Седаковой «И жизни новизна» («Никея») и книга (сборник статей, но объединяемых общими интуициями) о её творчестве «Постмодерн в раю» Ксении Голубович; сборник статей и эссе Дмитрия Мачинского о русских поэтах «От Пушкина до Цветаевой»; сборник собственных стихов переводчицы Веры Марковой «Пока стоит земля» (три последних — «Издательство Ивана Лимбаха»). Нельзя не назвать небольшой сборничек эссе и исследований «О поэзии Василия Бородина», изданный в Воронеже стараниями Александра Житенёва, — первый шаг к систематическому осмыслению места Бородина в истории русской поэзии.
Нельзя не назвать громадную книгу «Синестезия: межсенсорные аспекты познавательной деятельности в науке и искусстве», изданную по материалам II Международной ассоциации синестетов, деятелей искусства и науки (IASAS) под редакцией Антона Сидорова-Дорсо. Она датирована 2021 годом, но, насколько понимаю, бумажную плоть обрела в этом году. Это не художественная литература, но отношение к литературе анализируемый здесь феномен — столь же психофизиологический, сколь и культурный — культурообразующий, — безусловно, имеет (как и к иным искусствам, и к устройству человека в целом), и такого многостороннего исследования этого феномена на русском языке, кажется, до сих пор не бывало.
«От “Чёрной горы” до “Языкового письма”» — огромная антология новейшей — начала 1950-х до 2020-х годов — американской поэзии, представляющая четыре её основных движения. Я её видела, пока не отваживаюсь купить и читать, но уже понимаю, что этого не избежать. Понимающие люди (например, Дмитрий Бавильский) говорят, что, будучи прочитана внимательно, эта книга изменит русскую поэтическую речь.
Важным для истории литературы минувшего века видится мне сборник о Всеволоде Некрасове «Живём словом» (Издательский дом НИУ ВШЭ), включающий мемуары, интервью, письма, фотографии и репродукции картин и графики. У меня есть сильный соблазн упомянуть и сборник статей «И.А. Бродский: pro et contra» (издательство РХГА), хотя его я прочитать пока не успела.
Хочется упомянуть роман Галины Калинкиной «Лист лавровый в пищу не употребляется» — первый, насколько я себе представляю, в современной русской литературе роман о старообрядчестве. Книга, на мой взгляд, неровная, но очень интересная.
Сергей Дурасов (в своём переводческом облике — Пётр Епифанов) издал в этом году переводы двух книг, важнейших, по моему разумению, для сегодняшнего нашего самочувствия и миропонимания: IV том «Тетрадей» Симоны Вейль («Издательство Ивана Лимбаха») и «Свет Богоматери» Филиппа Жакоте (Jaromír Hladík press), кстати, глубоко связанные друг с другом: Жакоте всю жизнь читал Вейль и писал в постоянном диалоге с её мыслью.
И если уж говорить о книгах, важнейших для актуального само- и миропонимания, непременно должна быть названа «Поэзия последнего времени: Хроника» («Издательство Ивана Лимбаха»), — это хроника не только эмоционального освоения ситуации, но и преодоления первичной немоты перед ней, поиска адекватного языка для разговора о трудновыносимом и трудноназываемом.
3. Великая переводчица и исследовательница японской литературы Вера Маркова как поэт — чистое открытие: я не знала (и, наверно, многие не знали), что она писала стихи, — свои, сильные, особенные. Валентина Фехнер, издавшая в этом году книжечку «Око», продолжающая расти, — это, пожалуй, моё и не только моё важнейшее открытие этого года. Ещё открытия: эссеист, вольный мыслитель Сергей Финогин, издавший в этом году книгу эссе «Мелкая моторика»; Филипп Дзядко, в прошлом году удививший нас как тончайший толкователь стихов Михаила Айзенберга, в этом удивил ещё сильнее, оказавшись автором романа — на мой взгляд, замечательного — «Радио Мартын»; и юная Нелли Семёнова, она же Марта Кайдановская с её первой — пока в соавторстве со взрослым писателем, Андреем Бульбенко, — книгой «Сиди и смотри», выходящей (или уже вышедшей?) в «Самокате»: нынешние исторические события глазами подростка, семью которого они затронули.
4. Как и было сказано, понятно, что происходящее литературу раскололо и, увы, у меня нет сомнений в том, что скоро этот раскол не зарастёт; при нашей жизни вряд ли. Потребуются большие реинтеграционные процессы, но я думаю, что в конечном счёте они будут, — как на рубеже 1980-1990-х русская литература впустила в себя литературу эмиграции.
Что до меня, то никогда в жизни, наверное, я столько не работала, как в этом году, потому что, как не устаёт показывать простой повседневный опыт, ничто не спасает так, как работа. (Кстати же: очень давно я не читала и столько художественной прозы, как в этом году, — именно ради пластов другой, иноустроенной жизни в себе. Поэзия при чтении её всё-таки переживается как форма собственного сознания, а вот проза — сюжетная, с героями и диалогами, то, что я всегда, с конца детства, любила читать менее всего — вкладывает в тебя другую жизнь). И, может быть, с юношеских лет я не думала столько — хотя, казалось бы, думала об этом всегда — о счастье, о смысле, о природе любви, об оправдании человека, а также о собственной связи с Россией и её культурой, о том, что такое принадлежность (национальная, культурная, символическая) и что для меня в неё входит.
Всё ныне происходящее провоцирует меня на (не очень многообразные, связанные по преимуществу с текстами, — но и то немало) практики упорства и стимулирует во мне упрямую витальность, так что планы в целом выглядят примерно так: работать, работать, работать, преображать косную материю дней в прекрасные кристаллические структуры. Я и вообще-то страшно ценю плодотворное интеллектуальное напряжение; теперь я его ценю ещё более прежнего.
5. Страшно вымолвить, но всё же рискну сказать, что потрясения — именно в силу своей катастрофической, травматической природы — пойдут литературе в конечном счёте на пользу, в рост и в поиск новых форм, не говоря об освоении новых содержаний. (Постоянно, уже на уровне общего места слышу с разных сторон, что-де теперь не до поэзии. — Да вы с ума сошли, дорогие мои, — поэзия — почти единственное, что позволяет с ума именно что не сойти и остаться человеком, а не игралищем исторических событий, и выращивать наши внутренние пространства.) Покинувшие географические пределы нашей страны Сергей Лейбград, Геннадий Каневский, Евгения Вежлян, Андрей Сен-Сеньков (я наверняка кого-то забыла) продолжают делать большую русскую поэзию. Не «альтернативную» тому и тем, что осталось здесь, не параллельную, а именно большую русскую поэзию в целом без границ и перегородок, которые все временны.
Совершенно очевидно, что и мысль о литературе, культуре, о человеке в истории не имеет границ, и, например, Израиль, куда переместились некоторые сформированные здешней культурой блестящие умы, становится сейчас — ещё в большей степени, чем был до сих пор, — местом интенсивной выработки такой мысли (не перестаю думать и чувствовать об этом, читая в соцсетях израильские заметки той же Евгении Вежлян, она из тех, в кого я очень верю). Та дистанция от здешних обстоятельств, которую обрели — создали себе собственными руками — уехавшие, не просто освобождает, но настраивает и обостряет взгляд — в том числе и наш. В каком-то смысле они там делают ту работу, которую мы здесь выполнить не можем.
Я вообще жду от пишущих на нашем языке больших прорывов, — именно потому, что тем, кто не отчаялся и (или отчаялся, но) до сих пор продолжает это делать, это действительно нужно. Читательская публика в своей основной массе, как вы понимаете, пребывает в отчаянии (одна из самых частых фраз, которые приходилось слышать в этом году, — «не могу ничего читать»; и того хлеще — «не могу ничего читать, кроме новостных каналов», — вот уж чего я не принимаю всем существом, это чистое разрушение); но вообще меня ощутимо утешило количество народу на «Нон-фикшн» во второй из дней, когда я там была, 3 декабря, — в этом — большом — количестве была жизнь. Издательская сторона дела не внушает большого оптимизма хотя бы уже потому, что требует много денег, — но ведь совершенно героические издательства продолжают выпускать прекрасные книги: драгоценные, неоценимые «Новое литературное обозрение», «Издательство Ивана Лимбаха», «Яромир Хладик Пресс», «Либра», «Алетейя», «Стеклограф».
Игорь Савельев, прозаик, журналист, литературный критик
1. Любые разговоры о литературе кажутся неважными, когда гибнут люди. 2022-й, действительно, запомнился на всю жизнь, в этом нет никаких сомнений. События и тенденции именно в литературном отношении — полное изменение ландшафта, имею в виду в том числе книжную индустрию. Этот ландшафт только начал меняться к концу года. Очевидно, что возвращается цензура, чего в книжном мире и в области литературного творчества не было 35 лет; очевидно, что вернулся страх, причем такой, какого не было и все 70 лет. Меняется и система ценностей — что оказалось важно, что не важно; меняется и вся география письма, издания и распространения книг (последнее только намечается, но это уже понятно, что тон будут задавать некие центры русского неподцензурного книгоиздания вне российской юрисдикции — при благополучном раскладе мы приходим к чему-то подобному «Острову Крым» Василия Аксенова). Имена важных для меня стейкхолдеров будут уж совсем вразброс — Линор Горалик, Елена Малисова, Катерина Сильванова, Анна Русс, Женя Беркович, Георгий Урушадзе, Ирина Кравцова, Мария Галина, Ирина Евса, Алиса Ганиева, Лев Оборин, Дарья Протопопова; вероятно, я назвал сейчас, не знаю, 10% от тех, кого можно было бы назвать, но чувства слишком растрепанные, чтобы делать это системно.
2. Пусть это будет «Поэзия последнего времени» и выпуски ROAR. Вообще, я сейчас больше отмечаю какие-то акты коллективного действия, например, с новым интересом читаю «Знамя». В прозе пусть это будет «Секция плавания для пьющих в одиночестве» Саши Карина и, может быть, «Кремулятор» Саши Филипенко, и, может быть, «Выше ноги от земли» Михаила Турбина. Нон-фикшн — книги «Нового литературного обозрения» из серии «Культура повседневности».
3. Трудно сказать. Отчасти это в списках имен и книг, которые я привел выше. Отчасти я не следил. (В 2022 я был только на одной презентации, но важной для меня, — «Поэзия последнего времени», и это было так странно, я открыл дверь в бар и как будто зашел в параллельный мир, где были все те люди, которые были раньше, как показывают по телевизору клиническую смерть. А потом я вышел и поехал домой.) Отчасти новый расклад сил в литературе, связанный с тем, кто как реагирует (творчески) на новую реальность, мы увидим чуть позже.
4. Катастрофически — на литературном процессе. Что касается меня, то мои планы изменились, но я говорю сейчас о планах писать что-то конкретное. Отчасти я вообще оказался неспособен сейчас писать, отчасти все-таки пытаюсь (даже не вполсилы, а, наверное, в четверть силы от обычного) разрабатывать такую прозу, которая хотя бы созвучна общему и моему настрою. Не очень понимаю, кому это нужно, я пока не вижу себя автором выходящих книг. Вижу, что у многих коллег книги выходят, коллеги сидят на сцене книжной ярмарки, как встарь, и презентуют их. Завидую их самообладанию, я не могу делать ничего подобного, по крайней мере пока. Год назад собрал книгу рассказов (впервые: у меня, кажется, 7 изданных книг прозы и ни одной книги малой прозы), но в марте пришлось прекратить переговоры с издательством, до такой степени мне самому эта книга показалась несвоевременной и ненужной (ни по факту, ни по содержанию). В плане журналистики (подзабытая сфера, куда постепенно пришлось возвращаться в поисках поля неподцензурного высказывания), общественной деятельности я оказался чуть более собран, чем в литературе, здесь, тьфу-тьфу, удается что-то делать, только бы не помешали.
5. Русская литература изменится, это точно, но разговор о смыслах — это в значительной степени разговор о будущем. Этот корабль неповоротлив, и к концу 2022-го он только еще начинает как-то реагировать. Издательский ландшафт и книжный рынок меняются гораздо быстрее, здесь и сейчас, мы в центре почти ежедневных новостей — пока главным образом из книжных магазинов, а завтра (наверняка и увы) из издательств. Мои прогнозы и пессимистичные, и не очень. Пессимистичные, что те институции, которые играли главные роли до сих пор (премии, редакции, издательства), не переживут эти события, по крайней мере, как свободные игроки. Не очень пессимистичные — что неформальный сектор маленьких проектов, частных инициатив, контркультурных издательств, журналов, магазинов etc уже сейчас демонстрирует бОльшую живучесть, и, наверное, как раз он станет точкой входа нового самиздата и тамиздата. По крайней мере, выпавшее знамя подберут, как на картине Гелия Коржева.
Писатели о литературных итогах года. Часть вторая
Писатели о литературных итогах года. Часть первая
Писатели о литературных итогах года. Часть третья