…Прямо 1 сентября, сразу и без разговоров, меня увезли в больницу – неромантичная и довольно тяжелая дизентерия почти на месяц отложила мое знакомство с новой учительницей в третьем классе.
Да потому что не надо было есть ту джиду, которую Сашке-со-второго-этажа принесла с работы его мама! За городом, возле забора энергокомбината рос какой-то особый сорт крупной оранжево-розовой джиды. Хотя, может, это и не джида была виновата...
Кисловатая, с шершавой бархатистой кожицей, под которой почти сразу начиналась косточка, - это была наша законная добыча, наши финики, орехи и виноград... Когда к концу лета джида наконец созревала, мы паслись на ее деревьях, забывая про игры и ссоры.
Но особенным почетом пользовалась та самая, розовая, которой угостил нас Сашка.
Дети тогдашней мангышлакской пустыни, как козы, обгладывали всю зелень, до которой могли дотянуться: сладкие попки цветков из созвездий акации; солоноватый тонко пахнущий сок какой-то степной травки, которую мы звали «огуречик»; белую и лиловую головки кашки; тверденькие ядрышки зеленых плоских плодов-листочков карагача... Ну а за кисло-горькие, с ноготь величиной яблочки-дички, росшие на территории ближайшего детского сада, конкуренция была столь острой, что обычные домашние дети в ней участия почти не принимали.
Нет, мы вовсе не были нищими и голодными, совсем наоборот: приморский город наш строился Минсредмашем, и я до сих пор помню, как мама ходила за мной по квартире с бутербродом, щедро покрытым черной икрой, уговаривая съесть еще хоть немножко. Конечно, икру никто из жителей в магазинах не покупал (да и была ли она?), но в холодильнике почти у каждого стояла трехлитровая банка с самодельным деликатесом – море-то под боком.
Уж так причудливо сложилось продовольственное снабжение нашего каспийского полуострова в условиях плановой экономики: в магазинах сколько угодно баранины и рыбы, чуть поменьше говядины, еще меньше свинины - что и понятно, - вкуснейшая густая сметана на развес и… почти полное отсутствие свежих овощей и фруктов!
Дачного садоводства наши молодые родители - строители современного города в степи - еще не завели. Да и потом, позднее, когда ближе к зрелому уже возрасту потянуло народ «к земельке», это было адски трудно – вырастить хоть что-нибудь на раскаленной песчаной почве с поливом «технической водой».
Зато, когда в сезон приходил долгожданный эшелон осенних астраханских арбузов или зимних марокканских апельсинов, весь город до треска наедался впрок. Жители угощали друг друга, выдумывая все новые способы утилизации накупленных бананов или фейхоа, чтобы подсунуть хоть баночку в подарок кому-то из зазевавшихся соседей.
В садике, вместо рыбьего жира, которым поили детсадовцев средней полосы, нам давали отвар шиповника – на таком солнце у нас было все в порядке с витамином Д, а вот остальных яростно недоставало.
В сезон нам иногда выдавали в том же садике по блюдечку красной или желтой черешни – ее высыпали на большой стол возле мойки в нашей группе, и мы по очереди накладывали себе ягод - без горки! Однажды я принесла несколько черешен в кармане платья маме – была совершенно уверенна, что она никогда не видела таких фантастических ягод.
…В больнице мне сказочно повезло: под первой же капельницей я посинела, замерзла и очнулась уже к вечеру, очень обрадовав молодого врача, державшего меня за руку. Так что больше во всё время лечения мне ни разу не пришлось отлёживать часы, глядя на булькающие провода с иголкой в руке.
Появившееся время надо было тратить с толком. Поэтому, придя в себя, я начала исследовать окрестности и познакомилась с такими же сошедшими с ума от безделья «сокамерниками» из числа выздоравливающих. Поначалу мы просто ходили в гости в палаты друг к дружке, а потом нашли незапертую дверь запасного выхода и начали выбегать на улицу в тихий час.
Дикая летняя жара спадала, ей на смену приходило припекающее, но не опасное уже солнышко. В кружевной тени больничных деревьев мы поначалу вели себя тихо, но через несколько дней, разыгравшись, выдали себя громкими голосами и смехом.
Нас вызвали к заведующей. Я была одной из самых старших, и основной воспитательный заряд завотделением пришелся на меня. Она спросила мою фамилию, - довольно редкую, - несколько секунд в замешательстве смотрела на меня, и вдруг сказала:
- Ты что думаешь, если ты кило девятьсот родилась, за тобой весь Союз бегать должен?!
…За десять лет до этого мою маму выписали из роддома с синеватым скрюченным кулечком новорожденной дочери: врачи сделали все, что могли, и отправили нас домой, не питая никаких иллюзий.
Мама, бессонными ночами выходившая меня, завернутую в теплый платок под теплым светом обыкновенной настольной лампы, привела ребенка на плановый осмотр через год.
- Надо же, – сказали ей, - а ведь мы были уверены, что этот ребенок не выживет!..
Все это и рассказала мне мама, придя навестить вечером того же дня. Они даже поговорили о чем-то с заведующей, и та почти ежедневно теперь напоминала, что даже за мое чудесное спасение не полагается никаких льгот и послаблений в строгом больничном режиме.
...Кажется, именно тогда впервые задумалась о том, что моя жизнь – лишь одно непрочное звено упрямой цепочки моего рода. Моих родных. Моих предков. А еще - что жизнь эта может быть важна не только для них, моих близких.
Мои собственные дети, подрастая, как и положено, воздали мне за пережитые моими родителями тревоги сполна: одна, чудом родившись здоровой, а вторая - таким же чудом вовремя вытащенная из небытия умелыми и неравнодушными врачами.
Вот только никто не сможет уже спросить: за тобой вся Россия теперь бегать должна?!
Что-то выпало из той формулы, в которой росли мои сверстники. Хотя и кило девятьсот теперь – не приговор…