В этот день я вышел из лаборатории около полуночи, но спустившись вниз, понял, что забыл ключи от машины. Пришлось возвращаться. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что дверь лаборатории, которую я несколько минут назад самолично запер, открыта и в комнатах горит свет. Почуяв недоброе, я бросился внутрь. В клетках у моих проектных свинок царил ажиотаж. Толкаясь и счастливо попискивая, они – о, ужас! — наяривали печенье с шоколадной крошкой.
Так вот оно что! Вот откуда эти жуткие пятна! — ужасная догадка озарила мой воспаленный мозг. Я резко обернулся на шорох. Некто в темной куртке с низко надвинутым капюшоном вынырнул из-за шкафа и юркнул в открытую дверь. Я бросился за ним.
Настигнув злоумышленника в коридоре, я сильно толкнул его в спину. Он упал и тихо выругался. Схватив за шкирку, я рывком поставил его на ноги и прижал к стене. Капюшон свалился с его головы. Из-под спутанных кудрей на меня смотрели испуганные зеленые глаза.
— Ма… Маша? — От неожиданности я начал заикаться. — Ты?!
— Блин… Сережка, прости.
Я первый раз видел смущенную Машку Смирнову.
— Это ты… ты дала моим свиньям печенье?! Зачем, Маш… Ты понимаешь, что теперь будет? Три месяца испытаний! Это… это же провал.
— Сережка, прости, так надо.
— Надо?! Ты сдурела, да? — Я аж задохнулся. И тут меня настигло озарение. — Ты выбрала Бориса. Ты хочешь, чтобы он выиграл, и решила подстраховаться. Какой же я идиот! Мог бы сразу догадаться.
— Заткнись, Соколов! — Машка сердито дернулась из моих ослабевших рук. — Если ты так обо мне думаешь, ты и впрямь идиот. Никого я не выбрала. И вот это, — потрясла у меня перед носом бумажным пакетом, — для Борькиных, понял? Все по-честному.
— По-честному?! — Приличные слова у меня закончились. Я закрыл рот и просто смотрел на нее, вытаращив глаза.
— А что, честнее будет твоих накормить, а его — нет? Тебе эксперимент сорвать, а его оставить? Дай мне доделать дело. Просто иди, куда шел, и забудь, что видел меня. Все будет поровну.
— Ты точно ненормальная, — прошептал я обессиленно.
— Да уж какая есть, — буркнула Машка, шурша пакетом. — Все, пока.
Она, прихрамывая, пошла по коридору к Борькиной лаборатории. Видимо, здорово ушиблась, когда я ее уронил. Вздыхая и ворча, возилась с замком. А я все стоял и смотрел, осознавая происходящее. Черт тебя подери, Машка!
— Дай сюда, — в три шага я подлетел и отобрал шпильку, которой она ковырялась в замке. Я отбросил шпильку и вытащил связку ключей. Конечно, у меня был ключ от лаборатории Бориса, как и у него от моей. На случай форс-мажора, естественно. Мы бы никогда в жизни не стали пакостить друг другу. По крайней мере, до сегодняшнего дня мне это даже в голову не приходило. У нас всегда было честное соревнование. — Печенье, — открыв дверь, я протянул руку.
— Чего? — Машка не сразу поняла.
— Пакет, говорю, давай.
— Сереж, давай я сама. Я это заварила…
— Заткнись и давай пакет, — рявкнул я грозно. — На тебе стадо микробов. В моей лаборатории ты их уже натрясла, пожалей хотя бы Борькину.
Смирнова молча отдала мне пакет. Я пробрался к клеткам. У Бориса, как всегда, все было аккуратно подписано. Экспериментальная группа, контрольная группа.
Батюшки мои… Борькины эксперименталы были похожи на зебр, только ярко рыжих.
Одно за другим я ломал печенья в лоток для кормления, а у самого сердце кровью обливалось. Дремавшие свинки засуетились, учуяв аппетитный запах, и, как только лотки попал в клетки, накинулись на угощенье. Через десять секунд остались одни крошки, а сытые животины довольно облизывались.
Ну вот и все. Поздравляю, господин Соколов, вы только что сделали то, за что с позором изгоняют из научного сообщества. Оплакивая утрату научной чести, я молча вышел из лаборатории и запер дверь. Оправдывало меня только то, что его свинки уже были полосатыми, хотя какое это оправдание…
— Все.
— Спасибо.
— Угу, — я избегал смотреть на Машку. Завтра и Борису в глаза смотреть не смогу.
Я устало побрел закрыть свою лабораторию. Машка покорно ждала в коридоре.
— Ты меня теперь ненавидишь, — убежденно прошептала Смирнова, когда мы спускались в лифте в подземный гараж.
— Не драматизируй, — отмахнулся я. — Я теперь точно знаю, что мой препарат работает. И Борькин тоже. У нас получилось. Понимаешь? У обоих получилось.
Машка молча смотрела на меня, глаза ее подозрительно блестели.
Я пожал плечами.
— Зря старалась. Ну не смогла бы выбрать, и все опять осталось бы, как есть.
И вдруг она уткнулась лицом мне в куртку и всхлипнула. Я замер. К такому повороту я не был готов. Стоял столбом и лишь гладил ее по голове, как маленькую.
Как только дверь лифта открылась, она рванула к своему мотоциклу и через секунду с бешеным ревом унеслась прочь. Я растерянно поплелся к своей машине. Все-таки женщины — совершенно непонятные существа.
По дороге домой я набрал Бориса. Конечно, он не спал. Уснешь тут, когда у тебя вместо стройных блондинок рыжие зебры. В нескольких словах я описал ему события этого вечера.
Несколько секунд Бурский ошарашенно молчал. Потом раздался стон облегчения.
— Серега, приезжай. Это надо отметить.
Мы накатили, как следует, обсудили формулу. Помянули Машку добрым словом и решили в ее честь запатентовать цветных морских свинок. Под утро заснули, как убитые.
На следующий день позвали Зарецкого и провели расширенную презентацию с обеими проектными командами. Зарецкий смеялся над нашими «высокохудожественными» побочными эффектами до колик, позвал других профессоров, заставил нас все повторить от начала до конца. И еще недели две над нами потешался весь институт.
А мы не возражали. Мы были так рады, что дело не в формулах, что махнули рукой на подколы.
После презентации мы поехали к Машке мириться. Но дверь нам никто не открыл, на звонки и сообщения тоже не было никакой реакции. На нашу возню открыла дверь соседка, уточнила наши имена и отдала записку.
«Дорогие мальчики,
Не смогла сказать вам это лично... в общем я срочно уехала. Подробности напишу позже.
П.с. Я бы все равно не смогла выбрать. Надеюсь, вы поймете.
М.»
— Вот коза, а...
— Согласен.
— Что теперь делать-то, а?
— Ладно, Борь, мы что-нибудь придумаем. Мы же ученые.
Кстати, препарат наш скоро поступит в продажу. А свинки с жирафо- и зеброподобным «принтом» уже расходятся бешеными тиражами.
Машка, возвращайся. Мы не сердимся.
Конец