IV.
Так прошел месяц, затем еще один. В конце сентября в Познань приехала Светлана Дафниади, тетка Киндзмараули. Киндзмараули по матери была молдаванка. Ее тетя Светлана, родившись в Молдавии, вышла замуж за грека с Кипра и жила в этой стране с ним. Дафниади приехала на два дня и намеревалась отправится из Познани на отдых на Бали. Киндзмараули не встречала тетку в аэропорту и когда та появилась в квартире на ул. Св. Мартина Киндзмараули делала покупки в “Лидле”. Минимович открыл дверь Дафниади. Улыбка моментально слетела с ее лица, когда она увидела Минимовича. Ее взгляд открыл Марку все. Дафниади раскрыла рот чтобы ахнуть, но удержалась. Это движение подтвердило все.
- Что, неужели я так изменился?
- Да... есть перемена.
И сколько Минимович ни пытался после этого вызвать тетку жены на разговор о его внешнем виде, она отмалчивалась. Киндзмараули вернулась домой и Дафниади пошла к ней в комнату. Минимович запер дверь своей комнаты на ключ и стал смотреться в зеркало — прямо, потом сбоку. Минимович взял со стола свой фото-портрет с Киндзмараули. Это была фотосессия - три фотографии совмещенные в одной раме. Сделнана она была тогда, когда Минимовичу поручили раскрасить стутую Исуса Христа в местечке под Познанью. Небольшая статуя стояла на невысокой колонне. Исус стоял с поднятой рукой и пальцы его были сложены в крестное знамение. Исус совсем не походило на того Исуса, как он изображен на картинах Ренессанса или православных иконах. Это был улыбающийся простецкой улыбкой Исус, по деревенски комичный Исус. Этот улыбающийся Исус с окладистой бородкой был очень похож на самого Минимовича. На первом из трех фото под колонной со статуей Исуса стояла Киндзмараули, без улыбки, но с довольным лицом. На втором фото под колонной были улыбающиеся Киндзмараули и Минимович. На третьем – Минимович стоял под колонной один, с расплывшейся в широкой улыбке физиономией. Минимович взял эту фотосессию и сравнил себя с тем, что он видел в зеркале. Перемена была огромная. Потом он оголил руки до локтя, посмотрел, опустил рукава, сел на диван и стал чернее ночи.
«Не надо, не надо», — сказал он себе, вскочил, отпер дверь, пошел в гостиную. Дверь в гостиную была заперта. Он подошел к ней на цыпочках и стал слушать.
- Нет, ты преувеличиваешь, — говорила Киндзмараули.
- Как преувеличиваю? Разве тебе не видно — он мертвый человек, посмотри на его глаза. Нет света. Что за болезнь у него?
- Никто не знает. Один доктор сказал одно, другой, из Познанского Медицинского Университета – говорит другое...
Минимович отошел, пошел к себе, лег и стал думать: «Почка, все дело в почке». Он вспомнил все то, что ему говорили доктора, насчет почки. «Нет, поеду еще к Владимиру Чернобаю». (Это был приятель, у которого был приятель доктор.) Он вызвал такси и собрался ехать.
— Куда ты, Маркуша? — спросила жена с печальным и непривычно добрым выражением. Это непривычное доброе озлобило его. Он мрачно посмотрел на нее.
- Мне надо к Владимиру Чернобаю.
Он поехал к приятелю, у которого был приятель доктор. И с ним к доктору. Он долго беседовал с ним. Рассматривая анатомически и физиологически подробности о том, что, по мнению доктора, происходило в нем, он все понял.
Была одна штучка, маленькая штучка в слепой кишке. Все это могло поправиться. Усилить энергию одного органа, ослабить деятельность другого, произойдет всасывание, и все поправится. Он немного опоздал к обеду. Пообедал, весело поговорил, но долго не мог уйти к себе. Наконец он пошел в кабинет и принялся составлять отчет для куратора из “крыши” о деятельности Белорусского Культурного Центра за последние три месяца. Он писал отчет, но сознание того, что у него есть отложенное важное задушевное дело, которым он займется по окончании, не оставляло его. Кончив писать, он вспомнил, что это задушевное дело были мысли о слепой кишке. Но он не стал думать об этом, он пошел в гостиную к чаю. Были гости, подруги Киндзмараули – Людмила Пашковская и Агата Турманек. Говорили и играли на фортепиано, пели. Минимович провел вечер, по замечанию Киндзмараули, веселее других, но он не забывал ни на минуту, что у него есть отложенные важные мысли о слепой кишке. В одиннадцать часов он попрощался и пошел к себе. Он спал один со времени своей болезни, в маленькой комнате у кабинета. Он пошел, разделся, лег и задумался. В его воображении происходило то желанное исправление слепой кишки. Всасывалось, выбрасывалось, восстановлялась правильная деятельность. «Да, это все так, — сказал он себе. — Только надо помогать природе». Он вспомнил о лекарствах, приподнялся, принял его, лег на спину, прислушиваясь к тому, как благотворно действует лекарство и как оно уничтожает боль. «Только равномерно принимать и избегать вредных влияний; я уже теперь чувствую себя несколько лучше, гораздо лучше». Он стал щупать бок, — на ощупь не больно. «Да, я не чувствую, точно, уже гораздо лучше». Он потушил лампу на тумбочке у кровати и лег на бок... Слепая кишка исправляется, всасывается. Вдруг он почувствовал знакомую старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную. Во рту та же знакомая гадость. Засосало сердце, помутилось в голове. «Боже мой, Боже мой! — проговорил он. — Опять, опять, и никогда не перестанет». И вдруг все, что с ним происходило, представилось совсем с другой стороны. «Слепая кишка? Почка, — сказал он себе. — Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и... смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее. Да. Зачем обманывать себя? Разве не очевидно всем, кроме меня, что я умираю, и вопрос только в числе недель, дней — сейчас, может быть. То свет был, а теперь мрак. То я здесь был, а теперь туда! Куда?» Его обдало холодом, дыхание остановилось. Он слышал только удары сердца.
«Меня не будет, так что же будет? Ничего не будет. Так где же я буду, когда меня не будет? Неужели смерть? Нет, не хочу». Он вскочил, хотел зажечь лампу, но опять повалился назад, на подушку. «Зачем? Все равно, — говорил он себе, открытыми глазами глядя в темноту. — Смерть, Да, смерть. И они не знают, и не хотят знать, и не жалеют. Они смеются и играют (Он слышал дальние, из-за двери, голоса, смех и звуки фортепьяно). Им все равно, но и они также умрут. Дурачье. Мне раньше, а им позже; и им то же будет. А они радуются. Скоты!» Злоба душила его. И ему стало мучительно, невыносимо тяжело. Не может же быть, чтоб все всегда были обречены на этот ужасный страх. Он поднялся.
«Что-то не так; надо успокоиться, надо обдумать все сначала». И вот он начал обдумывать. «Да, начало болезни. Ударился боком, но все такой же я был, и в тот день и на завтра; немного ныло, потом больше, потом доктора, потом унылость, тоска, опять доктора; а я все шел ближе, ближе к пропасти. Сил меньше. Ближе, ближе. И вот я исчах, у меня света в глазах нет. И смерть, а я думаю о кишке. Думаю о том, чтобы вылечить кишку, а это смерть. Неужели смерть?» Опять на него нашел ужас, он стал задыхаться, нагнулся, протянул руку, стал искать тапочки, надавил локтем на тумбочку. Она мешала ему и делала больно, он разозлился на нее, надавил с досадой сильнее и повалил тумбочку. И в отчаянии задыхаясь, он повалился на спину, ожидая сейчас же смерти.
Гости уходили в это время. Киндзмараули провожала их. Она услыхала падение и вошла.
- Что с тобой?
- Тумбочку уронил нечаянно.
Она включила свет. Он лежал, тяжело и быстро-быстро дыша, как человек, который пробежал большую дистанцию, и смотрел на нее остановившимися глазами.
- Что ты, Марк?
- Ниче...го. У...ро...нил. — «Что говорить. Она не поймет», — думал он.
Она на самом деле не поняла. Она подняла тумбочку и сразу же ушла: ей надо было проводить подруг.
Когда она вернулась, он так же лежал навзничь, глядя вверх.
- Тебе лучше?
- Да.
- Знаешь, я хотела поговорить с тобой об Алексее Пущине. Все-таки, не мог бы ты найти ему какую-нибудь должность в Беларусском Центре? Хотя бы на некоторое время.
Об Алексее Пущине она рассказала ему две недели назад. Это была ее очередной любовник, молодой, 19 летний парень из Беларуси. Киндзмараули, растерявшая свою красоту, ему абсолютно не нравилась ни физически, ни душевно. Но он знал от нее о ее неписанном договоре с мужем и быстро смекнул, что через нее сможет улучшить свое непрочное положение – он был без работы и без денег. Минимович ядовито улыбнулся и сказал; «Я постараюсь». Она посидела, подошла и поправила ему одеяло. Он ненавидел ее всеми силами души в этот момент, и делал усилия, чтобы не оттолкнуть ее.
- Спокойной ночи. Надеюсь, заснешь, - сказала она.
- Да.
Продолжение следует...
Виктор Шеметов.