— На колени встал и попросил у меня прощения. – Леденящим спокойствием был наполнен мамин голос.
— Мама, прости. Я больше так не буду.
— Я что тебе сказала? Встать на колени. – Мама поднялась с кресла, подошла ко мне, отвесила подзатыльника. – Повторяю для непонятливых: встал на колени!
Мама плюхнулась обратно в кресло. Я встал на колени и сквозь рыдание стал просить прощения и клясться, что подобное никогда больше не совершу.
— Лёшка на тебя плохо влияет. После общения с ним тебя будто подменяют. Рядом с ним ты из хорошего, послушного мальчика превращаешься в невыносимого хулигана. Сколько раз говорено: не ходить на Усолку. Тем более босыми ногами в нее заходить. Сколько это будет продолжаться?
— Жарко же, мама. — Я зарыдал с большей силой.
— Ну и что! Речка холодная – в ней ноги сводит! К тому же ещё и грязная.
— Ну мы совсем чуть-чуть побегали, охладились.
— Вот заболеешь, лечить тебя не буду. Ты понял?
— Понял.
Мне было стыдно. Я чувствовал свою вину. Мамин гнев понимал и принимал. С раннего детства родители запрещали ходить на Усолку. Она очень холодная, даже летом, к тому же на ней много воронок, могло засосать.
Через две недели я заболел – ОРВИ, отит, ничего особенного. Мама лечила меня, как врачи прописывали. Ничего не помогало. К тому же вскоре сильно начала болеть голова, появилась тошнота. В очередное посещение педиатр сказала продолжать лечение по тем же рекомендациям.
На следующий день температура тела резко повысилась. Началось сильное головокружение. В течение нескольких часов я блевал в тазик желто-кровавым месивом, пока ни приехала скорая помощь. Мы с мамой сели в темно-серую «буханку» и нас повезли в больницу. В машине было крайне неуютно, кушетки никакой не было, я ехал сидя на какой-то жёсткой сидушке без спинки. В кузове постоянно что-то скрипело, особенно на поворотах. Скрип невыносимо действовал на нервы. Хотелось руками зажать уши. Однако сил не было даже просто поднять руки. Мне было очень плохо.
Диагноз: серозный менингит. Инфекционная палата. Мама лежала со мной.
В периоды ухудшения состояния я утрачивал способность самоопределения в пространстве. Так наверное ощущают себя космонавты в невесомости. Например вставал на ноги, а ощущение было, будто на голове стою. Чуть поворачивался лёжа в кровати – будто разом на всех каруселях городского парка покатался. Иногда мне казалось, что палата превращается в бассейную чашу, и я, находясь под водой, вытворяю всякие акробатические трюки.
Палата была на две койки. Напротив меня лежал мальчик моего возраста, может быть чуть постарше. Он без конца, то вставал, то ложился, то выходил из палаты, то заходил обратно. Меня это жутко раздражало.
Иногда мне казалось, что я лежу где-то под потолком. Чтобы увидеть своего соседа, мне приходилось подтягиваться к краю кровати и смотреть вниз. Из под высокого потолка мальчик казался намного меньше. Зато можно было разглядеть его внешность. Он был одет в тёмно-синюю пижаму. Огненно-светлые волосы подстриженные под каре частенько свисали по всей окружности головы, закрывая тем самым лицо. Мальчик был не высок, худощав, плечи его были ссутулены, а грудь, будто от сильного удара мячом, была продавлена. Из под потолка было интересно знать, продолжает ли он свой круговорот действий или нет? Оказывалось, что продолжает, причем в том же порядке и с той же интенсивностью.
Позже я спрашивал у мамы про этого мальчика. Что с ним стало? Поправился ли он? Мама ответила, что никакого мальчика в палате не было, что скорее всего у меня были галлюцинации. Доктора объясняли, что при очень высокой температуре они весьма вероятны. Но я точно помню – мальчик был.
Инфекционка – это граница между жизнью и смертью. Через неделю пограничья меня перевели в обычную палату. Во мне победила жизнь.
Здесь я продолжал лежать уже без мамы. Родители посещали меня каждый день. Приносили фрукты и раскраски. Я много в те дни раскрашивал, использовал много ярких карандашей. Гуффи, Дональд Дак, Чип и Дейл, Аладдин, Король Лев, кот Леопольд, дядя Фёдор, крокодил Гена получались даже интереснее, чем их мультяшные первообразы. Заполненные раскраски я отдавал маме, взамен получал чистые, с новыми героями.
В палате также лежала девочка. Девочке постоянно ставили капельницы. За ней ухаживала какая-то женщина в белом халате, то ли её мама, то ли медсестра. Та часто садилась у изголовья девочки и гладила ее по волосам. Женщина была очень грустная, иногда из ее глаз проступали слезы. Я слышал, что эта девочка умирает. Палата, в которой мне пришлось провести две недели тоже оказалась пограничьем. У девочки не было раскрасок – она не могла раскрашивать. Она все время лежала.
В отличие от девочки я мог встать и дойти до туалета. Сидеть самостоятельно на унитазе не получалось – сильно кружилась голова. Справить нужду мне помогала та самая женщина в белом халате. Она придерживала меня, когда я опорожнялся. Попу я вытирал самостоятельно, но долго стоять тоже было невмоготу, поэтому сердобольная женщина продолжала меня придерживать. Туалетная бумага была не качественная, рвалась всегда не вовремя, из-за чего мои пальцы оказывались измазанными...
— Антоша, – женщина обратилась ко мне в уменьшительно-ласкательной форме, возможно она стала воспринимать меня как сына, – чтобы ручки оставались чистыми, надо бумажку в два раза складывать. Тебя разве мама не учила? – Когда моя благодетельница задала этот вопрос, я стоял в неудобной позе, слегка наклонив голову. Мне хотелось поднять глаза и посмотреть на выражение ее лица, но сил не было. – Вот так. Держи. И руки обязательно вымой.
— Зачем? Я же не измазался в какашках, – покрутив пуговицу на больничной пижаме, спросил я.
— Ну и что. После туалета всегда надо руки мыть, с мылом.
Однажды мама пришла без новой раскраски.
— Антон, тебя завтра выписывают.
— Мама, а где новая разукрашка?
— Зачем тебе? Говорю же: тебя завтра выпишут. Один день без раскраски побудешь – ничего страшного.
— Ладно, так побуду.
От мысли, что придется пробыть целый день без любимого дела, мне стало тоскливо. Был вариант почитать книгу, но читать врачи настоятельно не рекомендовали. Но дело даже не в запрете: чтение вызывало головную боль и довольно быстро доставляло мне утомление. Как на зло, те книжки, которые лежали на подоконнике в коридоре, были или совсем без картинок, или с черно-белыми картинками очень маленького размера. Поэтому надежда на получение удовольствия от просмотра иллюстраций быстро угасла.
Среди пары десятков томиков детской литературы лежала одна весьма любопытная книжонка за авторством А.С.Пушкина «Капитанская дочка». Книжка имела потрёпанный вид. Углы обложки отслаивались и были стерты до вида полукругов. Листы страниц на ощупь были влажными, края листов засаленными и пожелтевшими. Под обложкой я полагал обнаружить стихотворения. Однако на удивление обнаружил прозаический текст. В тот момент мою голову посетило только одно предположение: это скорее всего какой-то другой Пушкин, не автор сказки о рыбаке и рыбке, какой-то тёзка. Для меня тогда существовал только Пушкин-поэт. Другого Пушкина было невозможно вообразить.
Когда мама ушла, я открыл заполненную раскраску и стал на белых пустотах дорисовывать различных героев и раскрашивать их.
Меня выписали только через три дня. На раскраске не осталось ни одного белого пятна. Мне показалось это очень забавным. Я решил оставить ее на память. На пограничье человек особенно нуждается в разнообразии красок и оттенков.