30.
А в то же почти время, в том же восьмом классе, сам того не понимая, я сходил с ума, потому что думал только о Ларисе, своей однокласснице. Она любила Витьку, он был счастлив вместо меня и рассказывал мне о своем счастье, рассказывал его подробности, а я терпел эти рассказы. Он же не понимал, что мне нельзя их рассказывать, не понимал.
Я ее представлял как нечто возникшее в воздухе, как облако, в которое посылаю все свои чувства. Это началось с того, что однажды мы условились с ней поговорить по радио. Телефонов у нас тогда еще не было, и в деревне кем-то было сделано техническое открытие: если в час обеденного перерыва, когда радиоточки молчат, негромко крикнуть в репродуктор, то твой голос будет слышен, как в телефоне, в другом репродукторе, в другом доме на той же улице. С часу до двух дня мы разговаривали с Ларисой, громко разговаривали, почти кричали, чтобы голоса донеслись друг до друга едва слышимыми в радиоприемниках звуками. Все было различимо, все было понятно и необычно. Я ставил радиоприемник перед собой на стул, садился с баяном рядом и играл. Лариса хорошо пела, иногда она просила подыграть ей любимые песни, «Надежду» и «Эхо». Но тогда мы почти не слышали друг друга, поэтому я больше любил вступать в эфир по очереди – она пела одна, я играл один. Никогда в жизни я не играл так. Вряд ли хорошо, потому что надо было громко, но я весь превращался в свою мелодию. С таким чувством и надо всегда играть, думал я, только потише. Пианиссимо.
Мы говорили весь час, пока в приемнике не начинало гудеть и не прерывали нас сигналы точного времени.
Мне совсем не надо было представлять ее лицо. Думаю, что не нужны мне были ее слова и даже песни. Я любил воздух над улицей, в котором была она растворена, в котором были натянуты провода между нашими далекими друг от друга домами.
Я помню несовпадение, которое всегда улавливал, видя ее. Отличалась она от своего отражения во мне. Где-нибудь в поле или в лесу, на дороге или ночью в моем сне она становилась собой, легким облаком без внешности, без имени, без слов, потому что была укутана моими чувствами. Для нее я учил стихи, вместе с ней читал книги. Даже без радио играл для нее на баяне.
В любой компании я был спокоен, если только она была среди всех. Если ее не было, то и меня не было. Я уносился туда, где была она. Она не пришла на один из школьных огоньков – заболела. И я не пошел, ходил вокруг школы, бродил по деревне, подходил под ее окна. Словно ухаживал за ней, больной, на расстоянии. Странно все это, не правда ли?
Однажды вечером я шел по улице и возле ее дома услышал их тихий с Витькой разговор. Они сидели в темноте на лавочке. Я не верю себе, но тогда я улыбался от счастья, слыша ее смех. Даже место ревности заняла моя любовь.
И она закончилась, потому что не закончилась ничем. Где ты, Лариса? Я забыл спросить о ней у Витьки, когда встретился несколько лет назад случайно с ним в Москве. Вместе ли они сейчас? Незаметна ли их любовь?