«Всё смешалось в доме Ростовых», - шутила Марина Цветаева, отправляясь на первую и единственную в своей жизни службу в Наркомнац (Народный комиссариат национальностей) в бывший «дом Соллогуба» на Поварской в котором, по преданию, жила семья Ростовых из «Войны и мира».
Сейчас по этому поводу там даже стоит памятник Льву Толстому – вот ведь как, реальная Цветаева сюда часто приходила, а памятник – Толстому, чьи выдуманные герои, предположительно, здесь жили.
«Наташа Ростова! Вы сюда ходили? Моя бальная Психея!...Но всему конец: и Наташе, и крепостному праву, и лестнице. Кстати, лестница не так длинна – всего двадцать две ступеньки. Это я только по ней так долго (1818 – 1918) шла».
Только вот до шуток ли было Цветаевой?
В конторские служащие Марину Ивановну занесло исключительно революционными ветрами. До «эпохи перемен» она, не зная горя, жила литературным трудом с опорой на немалое материнское наследство, но в эпоху равенства была лишена и собственности, и возможности заработать привычным способом. Вот что говорила Цветаева после того, как почти час выступала на литературном вечере:
«60 рублей эти возьмите себе – на 3 фунта картофеля (может быть, ещё найдёте по 20 рублей!) – или на 3 фунта малины – или на 6 коробок спичек, а я на свои 60 рублей пойду к Иверской, поставлю свечку за окончание строя, при котором так оценивается труд».
«Самое главное с первой секунды Революции понять: Всё пропало! Тогда – всё легко».
Найти работу Марине Цветаевой помог её «квартирант» - коммунист Б. Г. Закс, работавший в то время в Наркомате финансов. «Товарища Эфрон» (ее фамилия по мужу) назначили «помощником заведующего русским столом», в чьи обязанности входило составление архива газетных вырезок – она переписывала из журнальных и газетных вырезок на «карточки» отчеты о военнопленных, продвижении Красной Армии, выступления революционных начальников, затем наклеивала вырезки на огромные листы.
«Было так. Смоленский бульвар, дом в саду. Комната как гроб. Стены из карточек: ни просвета. Устрашающе-нарядные барышни (сотрудницы). В бантах и в «ботах». Разглядят – запрезирают».
«Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке, как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но… кому это нужно?»
«- Товарищ Эфрон, а у нас нынче на обед конина. Советую записаться.
- Денег нет. А вы записались?
- Какое!
- Ну что ж, будем тогда чай пить. Вам принести?»
Так жили.
В конце апреля 1919 года жалованье почти перестали платить, и пребывание в стенах заведения стало уж совсем бессмысленным, но в Дом Соллогуба Цветаева продолжала ходить, правда, уже совсем в другом качестве: с ранней весны девятнадцатого года дом с баронской короной на фронтоне стал пафосно называться Дворцом Искусств, а на деле это был и концертный зал, и клуб, в общем, место встреч творческих людей.
Вот что вспоминает об этом дочь Цветаевой Ариадна Эфрон:
«Пока взрослые собирались, совещались, музицировали, беседовали, выступали в его комнатах, еще выглядевших «покоями», еще обитых штофом и кретоном и уставленных ампирной мебелью, мы, дети, играли в прятки в его гулких подвалах и носились по двору, который был первым нашим детским садом, дачей, всей природой, воплотившейся для нас в его деревца и кустарники, дичающие цветнички, лопушиные заросли…
Этот дом – друг моего детства, единственный из друзей, за пять десятилетий сохранивший неизменными внешние свои черты; тогда, как и теперь, старинный особняк с колонным портиком являл собой прелестный образец столь лирического в своей строгости «московского» классицизма, теперь, как и тогда, он обнимает и обрамляет крылатыми полукружиями своих флигелей парадный двор; только нынче подъезды к входу покрыты асфальтом да исчезли корявые и кудрявые яблоньки-китайки вдоль фасада главного здания».
В те годы Дворец Искусств был еще и жилым домом – в верхнем этаже его флигеля проживали Анатолий Луначарский (первый советский нарком просвещения, 1917-1929 гг.) с женой Натальей Розенель и двое его мальчиков – сын и племянник.
Как-то раз, услышав внизу, во дворе, голоса играющих там детей, они немедленно присоединились к компании. А, поскольку одеты и обуты они были значительно лучше, то, чтобы не выделяться из общей массы, они тут же схватили какие-то валявшиеся рядом железяки и расковыряли свои башмаки. Впоследствии им за это даже не влетело (видимо, достать новые наркому не составляло труда).
И еще о пестрой, ни на что не похожей жизни бывшей роскошной усадьбы:
«В разлатом приватном домике доживала свой век бывшая владелица особняка, в то время, как дряхлая, полуслепая горничная, бывшая ее крепостная, доживала свой век в одном из графских апартаментов – так рассудила советская власть. Обе старушки, опираясь каждая на свою клюку, мирно шествовали через двор – друг к другу в гости. К ним наведывались, просачиваясь из ближних переулков, еще старухи, - и простенькие, кургузенькие, в платочках, и прямоспинные, с генеральской выправкой, шуршавшие стеклярусом и щелкавшие складными лорнетами; «крепостная» на ощупь разводила самовар, и все пили морковный чай из недобитого – кобальт с золотом – сервиза, отчужденно следя за передвижениями слушателей и ревнителей искусств.
На заднем, хозяйственном, дворике размещались службы, тянулись грядки общественного огорода, паслась привязанная к колышку коза, верещал в «стайке» поросенок. Тут простирались владения семейства цыган…
На этом же цыганском дворике первый директор Дворца Искусств, поэт-футурист Иван Рукавишников проводил учения с красноармейцами, чередуя грамоту с ружейными приемами…»
(Ариадна Эфрон, Воспоминания).
А закончить хочу двумя четверостишиями , которые оказались очень в тему:
«Ты ль это, Блок? Стыдись! Уже не роза,
Не Соловьиный сад,
А скудные дары из Совнархоза
Тебя манят» (Корней Чуковский)
***
«Нет, клянусь, довольно Роза
Истощала кошелек!
Верь, безумный, он — не проза,
Свыше данный нам паек!
Без него теперь и Поза
Прострелил бы свой висок» (Александр Блок)
Всё это, разумеется, в шутку. Хотя тема ох какая нешуточная, но ведь мы уже знаем цветаевский парадокс : «Самое главное с первой секунды Революции понять: Всё пропало! Тогда – всё легко».
Именно в этот дом Лев Толстой поселил семейство Ростовых - давайте посмотрим