Кто из советских детей не начинал свою жизнь под «Муху-Цокотуху» или «Чудо-дерево»? В раннем детстве простые и понятные реалии и рифмы Чуковского не вызывали ни вопросов, ни отторжения – просто воспринимались как что-то очень естественное.
С возрастом, правда, отношение к нему менялось. «Что это еще за Цокотуха?» - возмущались мы, забывая еще о пушкинской традиции рифмования – «баба-бабариха» ведь тоже из этой серии. Что еще за ужастики для детей «руки-ноги он мухе веревками крутит,/ Зубы острые в самое сердце вонзает / И кровь у неё выпивает. Ну чем не «Дракула»?
Критический глаз взрослого выхватывал из текста некую примитивность рифмы «ножки-дорожки», натянутость рифмы «ангина – холерина» - что за «холерина» такая, и Чуковский переставал восприниматься всерьез – ну жил себе когда-то старичок, рифмовал потихоньку, деткам сказки сочинял – безобидный такой гражданин средних способностей.
А между тем, многие и не догадываются, что детская литература Чуковского – только малая часть его литературного наследия, что в молодые годы был он грозой литературного Петербурга: «Литераторы стали очень бояться Чуковского, – писал Василий Розанов в статье „Обидчик и обиженные“ (1909). – До кого-то теперь дойдет очередь», и не только был знаком, но именно что дружил с Репиным, Куприным, Аверченко.
1. Чуковский – журналист
В журналистику Чуковский бросился от отчаяния – нужно было на что-то жить. Существует много книг и статей, в которых подробно описаны годы его детства, да и сам он писал об этом в книжке «Серебряный герб», я не ставлю перед собой цель описывать все мытарства юного Чуковского. Возможно, эта история из серии «не было бы счастья, да несчастье помогло» - он стал сразу много писать, пытаясь пристроить свои материалы в одесские газеты. Иногда брали, чаще отказывали. Первая серьезная работа появилась в «Одесских новостях» в 1901 году. Редакция в примечании к статье назвала его „молодым журналистом, мнение которого парадоксально, но очень интересно“, заплатили гонорар – целых 7 рублей, на которые он наконец-то смог купить себе штаны, старые совсем истрепались.
Затем в его жизни возникла Англия – он отправился туда корреспондентом газеты вместе с молодой женой. Жили впроголодь: газета не больно-то баловала гонорарами, в какой-то момент даже отправил жену в Россию – до такой степени не хватало денег.
По возвращении он становится корреспондентом «Театральной России» в Петербурге – отчеты о премьерах, аншлагах приносят некоторую известность, он становится завсегдатаем театрального закулисья.
2. Чуковский – переводчик
Еще в Одессе изгнанный из гимназии Чуковский принял решение выучить и выучил – вот уж действительно сила характера! – английский совершенно самостоятельно. Правда, приехав работать корреспондентом, уже в Англии выяснил, что не владел английским произношением, не понимал обращенных к нему слов, его тоже не понимали и ему приходилось жестикулировать или писать. Для литературного переводчика все это, впрочем, некритично. По возвращении в Петербург он взялся за переводы – Лонгфелло и Уитмена, Мура, Браунинга, Пиндемонте, публикует их в «Ниве», «Мысли», «Русской мысли».
3. Чуковский – публицист и критик
Сфера интересов Чуковского-критика исключительно разнообразна: тут и «Поэт-анархист Уолт Уитмен», «Владимир Короленко как художник», Тарас Шевченко – и все это только начало. Александр Блок, Николай Гумилев, ранний Бунин, Толстой и Достоевский – статьи об этих выдающихся писателях пополнили золотой фонд русской критической прозы.
4. Чуковский-языковед
Вот с этой сферой его деятельности у меня связаны теплые личные воспоминания: родители в качестве настольной книги держали его «Высокое искусство» и, немало веселясь, зачитывали отрывки вслух. Под «высоким искусством» имелось в виду искусство перевода. С какой грацией представлен поучительный, в общем, материал книги, какие даны примеры нелепостей – можно рассказывать как анекдот. Вот только малая толика:
«Это было в тридцатых годах.
В Академии наук издавали юбилейную книгу о Горьком. Один из членов ученой редакции позвонил мне по телефону и спросил, не знаю ли я английского писателя Орчарда.
– Орчарда?
– Да. Черри Орчарда.
Я засмеялся прямо в телефон и объяснил, что Черри Орчард не английский писатель, а «Вишневый сад» Антона Чехова, ибо «черри» – по-английски вишня, а «орчард» – по-английски сад.
Мне заявили, что я ошибаюсь, и прислали ворох московских газет за 25 сентября 1932 года, где приведена телеграмма Бернарда Шоу к Горькому. В этой телеграмме, насколько я мог догадаться, Бернард Шоу хвалит горьковские пьесы за то, что в них нет таких безвольных и вялых героев, какие выведены в чеховском «Вишневом саде», а сотрудник ТАСС, переводя впопыхах, сделал из заглавия чеховской пьесы мифического гражданина Британской империи, буржуазного писателя мистера Черри Орчарда, которому и выразил свое порицание за то, что его персонажи не похожи на горьковских».
А вот уж образчик перевода Пушкина, переведенного на немецкий язык и с немецкого обратно на русский я точно запомнила с тех детских лет:
Был Кочубей богат и горд
Его поля обширны были,
И очень много конских морд,
Мехов, сатина первый сорт
Его потребностям служили.
Тогда как в оригинале все выглядит вот так:
Богат и славен Кочубей,
Его луга необозримы,
Там табуны его коней
Пасутся вольны, нехранимы
И много у него добра,
Мехов, атласа, серебра…
«Изволь, докажи читателю, что хотя тут нет ни отсебятин, ни ляпсусов, хотя переводчик аккуратно строка за строкой скопировал подлинник, хотя кони у него так и остались конями, меха – мехами, Кочубей – Кочубеем, для всякого, кто не совсем равнодушен к поэзии, этот перевод отвратителен…
Буквальный – или, как выражался Шишков, «рабственный» – перевод никогда не может быть переводом художественным».
Не менее дорога мне и его книга «Живой как жизнь», посвященная искусству слова. «Рассказы о русском языке» - таков ее подзаголовок. «Он был единственным литератором нашего времени, который занимался проблемами языка не поверхностно-любительски, а настолько углубленно и серьезно, что языковеды считали его стилистические исследования … руководством в своей работе», - это слова писательницы Н.И. Ильиной, которая была хорошо с ним знакома.
И вновь, как и в первой языковедческой книжке, вместо занудного теоретизирования мы видим практический разбор примеров того, как менялся язык: язык начала 19 века и начала 20го, язык последующих лет – Корней Иванович прожил долгую жизнь и имел возможность проводить наблюдения и исследования:
«Вспомним двустишие из “Евгения Онегина”:
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный.
Посмотрев в современный словарь, вы прочтете, что щепетильный — это “строго принципиальный в отношениях с кем-нибудь” (С.И. Ожегов, Словарь русского языка)
Между тем во времена Пушкина это значило “галантерейный, торгующий галантерейными товарами: галстуками, перчатками, лентами, гребенками, пуговицами”.
Или вот такая история:
«Взять хотя бы слово плакат. Кто не знает этих уличных, ослепительно ярких, разноцветных картин, нарисованных с агитационными или рекламно-коммерческими целями? Мы так привыкли к плакатам, к плакатной живописи, плакатным художникам, мы так часто говорим: “это слишком плакатно”, или: “этому рисунку не хватает плакатности”, что нам очень трудно представить себе то сравнительно недавнее время, когда плакатами назывались... паспорта для крестьян и мещан (нем. Plakat)».
Можно продолжать и дальше, но, думаю, что свою мысль о безусловной многогранности литератора Чуковского я уже донесла. Если кому-то интересны упоминавшиеся книги – они есть в сети:
К.И. Чуковский «Высокое искусство»
К.И. Чуковский «Живой, как жизнь»
И.В. Лукьянова «Корней Чуковский», серия ЖЗЛ
Публикации автора об интересных людях можно найти здесь: #persona grata рт