Адель всегда интересовали мои блокнотики. Я завожу их каждый год, помечаю в них, где и когда надо быть, пишу списки дел, чтоб ничего не забыть. Всякие, там, знаете, «купить учебник по сольфеджио», «взять в саду справку» и «зашить Ясе штаны». Ничего особо интимного и увлекательного.
Но мне не нравится, когда в мои блокнотики заглядывают.
А Адели очень нравится в них заглядывать.
Поэтому приходится их от неё прятать.
Пишешь что-то деловитое – а тут Адель. И я сразу захлопываю свой блокнотик.
– Ах! – говорит она. – Что же там?
– Да ничего интересного, клянусь, – отвечаю я.
– Дай поглядеть!
– Не дам.
– Почему?
– Не хочу.
– Почему?!
– Не хочу, и всё, – отвечаю я.
– Но почему?
– Потому что я эти записи только для себя делаю.
– Вот ты какая жадная, – надуваясь, говорит Адель.
– При чем же тут жадность? У меня есть свои дела, и они тебя не касаются. Прости, Аделичка, но так бывает.
– Если бы я вела какие-то записи, я бы тебе их обязательно показала, – говорит Адель.
– Но это же только ты решаешь, показывать или нет, – отвечаю я. – Хочешь – показываешь. А я не хочу.
– Но почему же ты не хочешь?!
Эта тема чрезвычайно волнует Адель. Просто не даёт ей покоя.
На днях она заскочила ко мне в комнату, и я опять захлопнула свой блокнотик перед её носом. Адель привычно надулась.
– Мама! – сказала она. – А когда тебя с нами не будет, я смогу поглядеть, что ты там пишешь?
– А почему меня не будет? – спросила я. – Когда я ухожу, я свою дверь на ключ закрываю. А то ходят тут всякие!
– Я имела в виду, что когда-то ты, ну… в общем, тебя не станет.
– В смысле, я умру? – уточнила я.
– Ну да, но я хотела выразиться деликатнее, – потупившись, сказала Адель.
– Я пока не собираюсь умирать, – сказала я.
– Но мало ли! Вдруг ты умрешь совершенно внезапно?
– Всякое, конечно, бывает, – согласилась я. – Заснула – и не проснулась.
– Или, например, на тебя наедет автобус.
– Или на нас сбросят бомбу, и мы все погибнем.
– Но если бомбу, то я тоже погибну! – возразила Адель. – Нужно, чтобы ты умерла, а я осталась.
– Понятное дело! – говорю. – Нужно – значит нужно. В таком раскладе лучше умереть во сне и чтобы снилось что-то приятное.
– Ну вот. Предположим, ты умерла. И что, тогда я смогу посмотреть, что ты пишешь?!
– Хм. А как ты себе это представляешь? Предположим, я завтра умираю, лежу тут на кровати совершенно мертвая – а ты роешься у меня в столе и листаешь мои блокнотики?
– Ну, тебя, наверное, куда-то отвезут? – предположила Адель. – На кладбище, например. Мертвых людей обычно дома не хранят.
– Возможно, и тебя тогда куда-то отвезут? – ответила я. – Несовершеннолетние дети обычно дома без родителей не живут.
– Но это же не обязательно завтра произойдёт! – сказала Адель. – Положим, пройдёт десять лет, я уже буду жить отдельно. Но ты умрешь, и тогда я снова приеду в твою квартиру!
– И начнёшь рыться в моём столе и листать мои блокнотики? Нет, что-то мне это совсем не нравится, – сказала я.
– Мама, но ты же будешь уже мертвая! И тебе будет всё равно! – воскликнула Адель.
– Но пока-то я живая и мне не всё равно! Так что нет. Я попрошу Лёву, чтобы он не пускал тебя в мою комнату и не разрешал тебе рыться в моих вещах, – сказала я.
– И что, я никогда не узнаю, что же ты там пишешь?! – с отчаянием в голосе спросила Адель.
– Увы! – ответила я.
– Знаешь, мама, – обиженно сказала Адель, – я думала, что ты хорошо ко мне относишься. А выходит, что нет.
– Я к тебе очень хорошо отношусь, милая! – говорю. – Но читать мои записки не надо.
– Но почему? Что в них такого?!
– Ничего такого, клянусь. Совершенно ничего занятного!
Адель вздохнула и покинула меня в такой печали, что мне самой стало любопытно: что же там, у меня в блокноте? Полистала. Ни одной картинки! Никаких разговоров! Сплошные даты и дела. Ужасная скукота.
Надо, думаю, иногда там рисовать. Хоть смайлики какие-нибудь добавлять к моим унылым спискам продуктам.
И очень не хватает страстей.
Наверное, стоит время от времени писать там большими буквами: «Как же я ненавижу Адель, опять она съела все котлеты!» Или «Адель – это просто чудо, она потрясающе играет на пианино, обожаю!»
Чтобы малютка была не так разочарована, дорвавшись до моих тусклых записок.