III.
Все были здоровы. Нельзя было назвать нездоровьем то, что Минимович говорил иногда, что у него странный вкус во рту и что он ощущает неловкость в левой стороне живота. Но случилось, что неловкость эта стала увеличиваться и переходить не в боль еще, но в ощущение постоянной тяжести в боку и в дурное расположение духа. Это дурное расположение духа, все усиливаясь и усиливаясь, стало портить установившуюся было в семействе приятность легкой и приличной жизни. Муж с женой стали чаще и чаще ссориться, и скоро отпала легкость и приятность, и с трудом удерживалось одно приличие.
Правда было то, что ссоры теперь начинались от него. Начинались его придирки всегда перед самым обедом и часто именно тогда, когда он начинал есть, за супом. То он замечал, что что-нибудь из посуды испорчено, то кушанье не такое, то еще что-то. И во всем он обвинял Киндзмараули. Киндзмараули сначала возражала и говорила ему гадости, но он раза два во время начала обеда приходил в такое бешенство, что она поняла, что это болезненное состояние, которое вызывается в нем принятием пищи, и смирила себя; уже не возражала, а только торопила его побыстрее обедать. Свое снисхождение Киндзмараули поставила себе в великую заслугу. Решив, что муж ее имеет ужасный характер, она стала жалеть себя. И чем больше она жалела себя, тем больше ненавидела мужа. Она стала желать, чтоб он умер, но не могла этого желать, потому что тогда у нее не было бы его содержания и ей, чтобы сохранить свой уровень потребления всяческих материальных благ, наверное пришлось бы идти работать. И это еще более раздражало ее против него. Она считала себя страшно несчастной именно потому, что даже смерть его не могла спасти ее, и она раздражалась, скрывала это, и это скрытое раздражение ее усиливало его раздражение.
После одной сцены, в которой Минимович был особенно несправедлив и после которой он, оправдываясь, сказал, что он действительно раздражителен, но что это от болезни, она сказала ему, что если он болен, то надо лечиться, и потребовала от него, чтобы он пошел к врачу.
Он пошел. Все было, как он ожидал; все было так, как всегда делается. Напускная докторская важность,и постукивание, и выслушивание, и вопросы, требующие заранее определенные и, очевидно, ненужные ответы – этот спектакль был аналогичен тем спектаклям, в которых он участвовал будучи на каком нибудь официальном сборище артистического сообщества.
Доктор говорил: то-то и то-то указывает, что у вас внутри то-то и то-то; но если это не подтвердится по исследованиям того-то и того-то, то у вас надо предположить то-то и то-то. Если же предположить то-то, тогда... и т. д. Для Минимовича был важен только один вопрос: опасно ли его положение или нет? Но доктор игнорировал этот неуместный вопрос. С точки зрения доктора, вопрос этот был праздный и не подлежал обсуждению; существовало только взвешивание вероятностей — блуждающей почки, хронического катара и болезней слепой кишки. Не было вопроса о жизни Минимовича, а был спор между блуждающей почкой и слепой кишкой. И спор этот на глазах Минимовича доктор блестящим образом разрешил в пользу слепой кишки, сделав оговорку о том, что исследование мочи может дать новые оттенки и что тогда картина будет выглядеть иначе. Блестяще сделав свое резюме, доктор торжествующе, даже весело, взглянул поверх очков на Минимовича. Из резюме доктора Минимович вывел то заключение, что дело плохо, а что ему, доктору, да, пожалуй, и всем все равно, а его, Минимовича, дело плохо. И это заключение болезненно поразило Минимовича, вызвав в нем чувство большой жалости к себе и большой злобы на этого равнодушного к такому важному вопросу доктора. Но он ничего не сказал, а встал, положил деньги на стол и, вздохнув, проговорил:
— Мы, больные, вероятно, часто задаем вам неуместные вопросы, — сказал он. — Вообще, это опасная болезнь или нет?..
Доктор строго взглянул на него одним глазом через очки:
- Я уже сказал вам то, что считал нужным. Дальнейшее покажет исследование.
Минимович вышел медленно, уныло сел в такси и поехал домой. Всю дорогу он не переставая перебирал все, что говорил доктор, стараясь все эти запутанные, неясные научные слова перевести на простой язык и прочесть в них ответ на вопрос: плохо — очень ли плохо мне, или еще ничего? И ему казалось, что смысл всего сказанного доктором был тот, что очень плохо. Все грустно показалось Минимовичу на улицах. Прохожие были грустны, дома грустны, магазины грустны. Боль же эта, глухая, ноющая боль, ни на секунду не перестающая, казалось, в связи с неясными речами доктора получала другое, более серьезное значение. Минимович с новым тяжелым чувством теперь прислушивался к ней.
Он приехал домой и рассказал жене.
— Ну, я рада что ты сходил к доктору, — сказала Киндзмараули, — так теперь ты смотри, принимай аккуратно лекарство. Дай рецепт, я зайду по дороге к Александре Зайковской в аптеку. — И она пошла одеваться.
Он не переводил дыханья, пока она была в комнате, и тяжело вздохнул, когда она вышла.
- Ну что ж, — сказал он. — Может быть, и точно ничего еще.
Он стал принимать лекарства, исполнять предписания доктора, которые изменились по случаю исследования мочи. Но тут как раз так случилось, что в этом исследовании и в том, что должно было последовать за ним, вышла какая-то путаница. До самого доктора нельзя было дозвонится, а выходило, что делалось не то, что говорил ему доктор. Или он забыл, или соврал, или скрывал от него что-нибудь.Но Минимович все-таки точно стал исполнять предписания и в исполнении этом нашел утешение на первое время. Главным занятием Минимовича со времени посещения доктора стало точное исполнение предписаний доктора относительно гигиены и принимания лекарств и прислушивание к своей боли, ко всем отправлениям своего организма. Главными интересами Минимовича стали людские болезни и людское здоровье. Когда при нем говорили о больных, об умерших, о выздоровевших, особенно о такой болезни, которая походила на его, он, стараясь скрыть свое волнение, прислушивался, расспрашивал и сравнивал со своей болезнью.
В Минимовиче произошла грандиозная перемена. Он, с бравадой говоривший знакомым: “Я родился пьяным”, почти каждодневно выпивавший, - теперь он совсем перестал пить. Киндзмараули внешне показала свое удовлетворение этим, но в душе ей было уже давно все равно, она давно уже привыкла к тому, что Минимович постоянно в подпитии.
Он решил не брать себе больше заказов на роспись стен, дать себя отпуск до выздоровления. Однако, в Белорусском Центре в Познани он продолжал активно работать, даже еще более активно, чем раньше, так как свободного времени стало больше. Боль не уменьшалась; но Минимович делал над собой усилия, чтобы заставлять себя думать, что ему лучше. И он мог обманывать себя, пока ничего не волновало его. Но как только случалась неприятность с женой или неудача по работе, так тот час же он чувствовал всю силу своей болезни; бывало, он переносил эти неудачи, ожидая, что вот-вот исправлю плохое, поборю, дождусь успеха. Теперь же всякая неудача подкашивала его и ввергала в отчаяние. Он говорил себе: вот только что я стал поправляться и лекарство начинало уже действовать, и вот это проклятое несчастье или неприятность... И он злился на несчастье или на людей, делавших ему неприятности и убивающих его, и чувствовал, как эта злоба убивает его; но не мог удержаться от нее. Казалось бы, ему должно бы было быть ясно, что это озлобление его на обстоятельства и людей усиливает его болезнь и что поэтому ему надо не обращать внимания на неприятные случайности; но он делал совершенно обратное рассуждение: он говорил, что ему нужно спокойствие, следил за всем, что нарушало это спокойствие, и при всяком малейшем нарушении приходил в раздражение. Ухудшало его положение то, что он читал медицинские книги и советовался с докторами. Ухудшение шло так равномерно, что он мог себя обманывать, сравнивая один день с другим, — разницы было мало. Но когда он советовался с докторами, тогда ему казалось, что идет к худшему и даже очень быстро. И несмотря на это, он постоянно советовался с докторами.
В этот месяц он побывал у другого известного доктора: другой доктор сказал почти то же, что и первый, но иначе поставил вопросы. И совет с этим новым доктором только усугубил сомнение и страх Минимовича. Третий врач - приятель его приятеля - тот уже совсем иначе определил болезнь и, несмотря на то, что обещал выздоровление, своими вопросами и предположениями еще больше спутал Минимовича и усилил его сомнение. Гомеопат — тот также иначе определил болезнь и дал лекарство, и Минимович, тайно от всех, принимал его в течении недели. Но после недели, не почувствовав облегчения и потеряв доверие и к прежним методикам лечения и к этой, пришел в еще большее уныние. Один раз он слышал, как знакомая дама рассказывала про исцеление иконами. Минимович поймал себя на том, что он внимательно прислушивался. Этот случай испугал его. «Неужели я так умственно ослабел?” — сказал он себе. — “Пустяки! Все это вздор, не надо поддаваться мнительности, а, избрав одного врача, строго держаться его метода лечения. Так и буду делать. Теперь кончено. Не буду думать и до лета строго буду исполнять предписания лечения. А там видно будет. Теперь конец этим колебаниям!..» Легко было сказать это, но невозможно исполнить. Боль в боку все томила, все усиливалась, становилась постоянной, вкус во рту становился все страннее, ему казалось, что пахло чем-то отвратительным у него изо рта, и аппетит и силы все слабели. Нельзя было себя обманывать: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Минимовичем, совершалось в нем. И он один знал про это, все же окружающие не понимали или не хотели понимать и думали, что все на свете идет по-прежнему. Это-то более всего мучило Минимовича . Жена, — он, видел, ничего не понимала, сердилась на то, что он такой невеселый и требовательный, как будто он был виноват в этом. Хотя она и старалась скрывать это, он видел, что он ей помеха, но что она выработала в себе определенное отношение к его болезни и придерживалась его независимо от того, что он говорил и делал. Отношение это было такое:
— Вы знаете, — говорила она знакомым, — Марк не может, как все люди, строго исполнять предписанное лечение. Сегодня он примет капли и соблюдет диету, и вовремя ляжет; завтра вдруг, если я не прослежу, забудет принять и скушает какой-нибудь жаренной пищи, а врач ему ее запретил, да еще и засидится за компьютером до часу ночи.
— Это когда? — скажет Минимович с досадой.
— А вчера например.
— Все равно я не мог спать от боли...
— Да там уже отчего бы то ни было, только так ты никогда не выздоровеешь и мучаешь меня.
Внешнее, высказываемое другим и ему самому, отношение Киндзмараули к болезни мужа было такое, что в болезни этой виноват Минимович и вся болезнь эта есть новая неприятность, которую он делает жене. Минимович чувствовал, что это выходило у нее попросту по самому устройству ее души, без какой-либо особой злости на него, но от этого ему не легче было.
В Центре Белорусской культуры Минимович замечал или думал, что замечает, то же странное к себе отношение: то ему казалось, что к нему приглядываются, как к человеку, который скоро должен оставить свое место вакантным; то вдруг его приятели начинали дружески подшучивать над его мнительностью, как будто то, что-то ужасное и страшное, неслыханное, что завелось в нем и не переставая сосет его и неудержимо влечет куда-то, есть самый приятный предмет для шутки. Особенно Заремчук своим флегматичным спокойствием раздражал его.
Минимович все чаще и чаще оставался наедине с сознанием того, что его жизнь отравлена для него и отравляет жизнь других и что отрава эта не ослабевает, а все больше и больше проникает все существо его. И с этим сознанием, да еще с болью физической, да еще с ужасом, надо было ложиться в постель и часто не спать от боли большую часть ночи. А наутро надо было опять вставать, одеваться, ехать в Белорусский Центр, говорить, писать, а если и не ехать, то быть дома с теми же двадцатью четырьмя часами в сутках, из которых каждый был мучением. И жить так на краю погибели надо было одному, без единого человека, который бы понял и пожалел его.
Продолжение следует...
Виктор Шеметов.