А.К.: Илья Теодорович, расскажите, откуда взялись понятие и термин социальной философии науки? Это калька с английского?
И.К.: Больше половины философских терминов в русском языке – кальки с греческого, латинского, английского языков, а некоторые немецкие и французские термины используются вообще без перевода. Так что без этих калек нам и вообще всем философам в мире пришлось бы трудновато. Вместе с тем, мне неизвестны источники, в которых бы термин «социальная философия науки» на любом языке употреблялся до моих публикаций 2014 года. Были сходные и заслуживающие внимания варианты типа SRPOS(Carla Fehr, Kathryn S. Plaisance (2010). Socially relevant philosophy of science: an introduction. Synthese 177:301–316), но здесь играют роль нюансы. Как сказал еще Уильям Хьюэлл, важнейшее дело философа – это изобретение терминов. Я его ввел в оборот в рамках нашего первого проекта РНФ по аналогии с «социальной эпистемологией», чтобы подчеркнуть, что в данном случае именно наука является приоритетным предметом исследования. Если же говорить о понятии, а не термине, то оно, вероятно, молчаливо вызревало уже давно в нашем кругу на стыке философии, истории и социологии науки. Я же дал возможность ему заговорить на русском языке, а потом – и на английском.
А.К.: Почему Вы решили сделать акцент на междисциплинарном подходе в социальной философии науки? Связано ли это с дефицитом данного подхода в современных исследованиях в области философии науки?
И.К.: В современной эпистемологии и философии науки и техники, с одной стороны, и в истории и социологии науки – с другой, рефреном проходит мысль о необходимости интенсивного взаимодействия. Однако это дело непростое. Так, Международный союз истории и философии науки и техники все время ставит эту проблему. Примечательно, что этот союз представляет собой сообщество из двух юридических лиц – отделения по логике, методологии и философии науки и техники и отделения истории науки. Они так и не смогли полностью объединиться и даже проводят конгрессы отдельно друг от друга. В отличие от них, например, Русское общество истории и философии науки, президентом которого я имею честь быть избранным, объединяет философов и историков науки как единая организация. Тем самым она воплощает в себе междисциплинарный подход, о котором мы с коллегами теоретизируем уже многие годы. Знаменитый парафраз Канта от Имре Лакатоса – «Философия науки без истории науки пуста, а история науки без философии науки слепа» - служит для нас руководством к действию. Междисциплинарная коммуникация является необходимой экспериментальной базой для философии и методологической – для истории науки. Междисциплинарность есть едва ли не основная форма социального взаимодействия различных дисциплин. И эти обстоятельства осмысливаются и инициируются в рамках социальной философии науки, которая обладает особой чувствительностью к истории, коммуникации и ценностям внутри системы «наука – технологии – общество».
А.К.: Данная книга является достаточно объемной, в ней освещаются очень многие вопросы. Расскажите, такая композиция задумывалась Вами изначально? Или же текст расширялся сам собой во время работы над поставленной темой?
И.К.: С самого начала было ясно, что понятия времени, коммуникации, нормативности, вопросы об истоках и перспективах философии науки должны стать предметами рассмотрения, поскольку это отражает мои научные интересы в области философии науки последнего десятилетия. Раздел «Дискуссии» сложился в последнюю очередь, спонтанно; хотелось показать, что мы находимся в состоянии перманентной дискуссии друг с другом. Если ученые-естественники проводят эксперименты в лаборатории, то экспериментальная площадка для философов и гуманитариев вообще – это научная дискуссия, полемика, взаимная критика. И самой собой, книга не писалась с чистого листа. В основе значительного числа глав лежат исследования, проведенные ранее, результаты которых частично опубликованы в журнальных статьях. Однако лишь в рамках монографии можно достичь необходимого уровня теоретического обобщения, связать между собой разные проблемы и понятия, выстроить концептуальную систему, которая больше суммы своих частей.
А.К.: Минуя проблемы языкового барьера, в чем, на Ваш взгляд, заключается главная разница между англоязычной и русскоязычной эпистемологической традицией?
И.К.: Это непростой вопрос, поскольку и в России, и в мире существует множество эпистемологических течений, которые почти невозможно уложить в единую классификацию и даже типологию. В каждой философской стране представлены многие из них. Вместе с тем, в большинстве стран – в частности, в России, Германии, Франции, Италии, Испании, Индии, Японии, Южной Корее – философы делятся как бы на две группы. Одна из них занята, в основном, развитием собственной философской традиции, тесно связанной с национальным языком. В рамках этой группы есть страны, национальные традиции которых завоевали мировой статус (Великобритания, Германия, Франция). Вторая группа философов стремится работать в международном формате, для которого последние сто лет используется английский язык и, соответственно, источники и проблематика англо-американской традиции. Россия здесь проходит обычный путь философских стран, не входящих в «большую тройку». Мы ищем себя на стыке национальной и мировой философии, открываем и воскрешаем своих героев, критикуем и заимствуем иные авторитеты, работаем над синтезом всего философского многообразия. В особенности все это значимо для теории познания и философии науки. В российской философско-гуманитарной традиции немало выдающихся эпистемологических идей, отличающихся оригинальностью и эпичностью. Назову лишь имена Г.Г. Шпета, Л.С. Выготского, М.М. Бахтина, Э.В. Ильенкова, Г.П. Щедровицкого, М.К. Петрова, В.С. Степина, В.С. Швырева. Этот список можно далеко продолжить, включив в него и наших сегодняшних замечательных современников. Все эти личности представляли собой оригинальных мыслителей, которые с большим вниманием относились к мировым эпистемологическим трендам. Однако у русских эпистемологов, хотелось бы верить, нет иллюзий по поводу исключительности Декарта, Юма или Канта. Наш путь – синтез всего лучшего, что создала история философии.
А.К.: Почему Вы решили написать и опубликовать книгу на английском языке, если считаете себя русским философом?
И.К.: Многие выдающиеся русские философы публиковались на иностранных языках, это мировая практика. Я считаю, что сегодня популяризация национальной философии в мире невозможна без английского языка подобно тому, как когда-то ученые писали на греческом, латыни или французском. и сегодня весь мир читает русских математиков на русском языке. Нам есть чем удивить наших зарубежных коллег. И фрагменты иностранных рецензий на обложке моей книги убеждают меня в целесообразности использования английского языка.
А.К.: Вы пишете о необходимости объединения философа с учеными самых разных областей, выступая своего рода третейским судьей. Как Вам кажется, насколько это достижимо на данном этапе развития науки? Чего для этого не хватает в первую очередь?
И.К.: Не возьму на себя роль третейского судьи, потому что предпочитаю позицию медиатора. У эпистемологии нет собственной предметности в том смысле, в котором она есть у специальных наук о природе, обществе и культуре. У философа нет и своих собственных способов доступа к объективному миру. Философия делает своим предметом не мир, а знания о нем, анализируя, обобщая, интерпретируя, критикуя, проблематизируя и контекстуализируя теории и данные науки и вненаучных когнитивных практик. Никто, кроме философа, специально этим не занимается, и это важнейшая эпистемическая и культурная функция. Без философско-научной картины мира, без углубленной методологической работы, без междисциплинарной коммуникации и широкой дискуссии все знание оказывается фрагментарным конгломератом «относительных заблуждений» (Ф. Энгельс).
А.К.: Поделитесь, все ли задуманное по поводу данной книги удалось воплотить? Какие затронутые темы требуют дальнейшей проработки в числе первых?
И.К.: В дидактических целях я использую такую формулу. Наука решает проблемы, которые могут быть решены. Магия решает проблемы, которые не могут быть решены. А философия ставит проблемы, которые не могут быть решены. Это, конечно, не истина в последней инстанции, а что-то вроде философской шутки. Однако правда в том, что философия побуждает мыслить не тогда, когда другого выхода уже нет, а заранее, когда еще есть выбор. В этом смысле важнее поставить, проговорить проблему, вывести из нее следствия, постараться преобразовать ее в задачу, если получится, или еще более обострить и указать на ее неразрешимость. Кант задавался вопросом о том, что мы можем знать. Гегель иронизировал над ним, утверждая, что нельзя знать заранее, что мы можем знать точно так же, как нельзя научиться плавать, не войдя в воду. Однако Гегель панлогистически истолковывал Канта, не улавливая экзистенциальный оттенок Кантовского вопроса о границах познания. Смысложизненные проблемы, которыми в первую очередь занимается философия, напрямую неразрешимы, потому что они первичны: не существует совокупности более общих понятий, из которых следовало бы их решение. Они вскрывают фундамент жизненного мира человека и одновременно задают тот круг проблем и задач, которые могут быть решены в рамках конкретных наук. Я постарался очертить тот круг, в котором может разворачиваться социальная философия науки. Поэтому, отвечая на Ваш вопрос, скажу так: все проблемы, поставленные мной в книге, являются первыми.
А.К.: Как бы Вы могли кратко охарактеризовать содержательную специфику социальной философии науки?
И.К.: Социальная философия науки реконструирует, раскапывает в науке то, чего в ней, на первый взгляд, нет. Многие столетия ученые позиционировали себя как творцов особого – объективного – знания, хотя оно и создано человеком. Эта цель требовала отвлечься от «контекста открытия» - социокультурного процесса развития знания. Социальная философия науки напоминает о том, «из какого сора», т.е. из каких социальных, технологических, культурных, личностных контекстов возникает эта парадоксальная научная объективность. Если мы хотим понять науку в ее полноте, в многообразии причин и условий и, быть может, даже влиять на ее развитие, то не стоит ограничиваться иллюзиями. На место абстракций должно прийти знание о науке как об особом социокультурном феномене, который когда-то существовал в тени магии, религии и искусства, а сегодня куда-то влечет всю человеческую цивилизацию. Нам предстоит понять направление этого движения и выяснить, на каких условиях человечество с этим соглашается. И здесь уже социальная философия науки предъявляет науке счет и требует ответа, насколько она способна соответствовать гуманистическим ценностям, а сами эти ценности – усваивать уроки научного познания.
Ссылка на книгу на сайте издательства: https://www.nomos-elibrary.de/10.5771/9783748928003/a-social-philosophy-of-science