Этот старенький переулочек Замоскоречья хранит память о некогда богатой Кадашевской слободе, известной своими искусными ткачами с начала XVII века. Название переулка происходит от фамилии домовладелицы купчихи Лаврушиной, и (что интересно!) сохраняется с XVIII века. Что же здесь такого? – спросит иной прохожий. – Мало ли у нас улиц, живуших под одним и тем же названием триста и более лет? Взять хотя бы Арбат… Но Лаврушинский переулок – случай особый, на весь мир известен он своей галереей, что обосновалась в доме семьи Третьяковых с 1851 года (ныне дом № 10). При Советах русская реалистическая живопись, собирателем и горячим поклонником которой был Павел Третьяков, почиталась необыкновенно высоко, считаясь предтечей единственно правильного вида искусства – соцреализма.
Очень хотелось большевикам увековечить Третьяковскую галерею на карте Москвы, как это произошло, например, с МХАТом, в честь которого в 1923 году переименовали Камергерский переулок в проезд Художественного театра. Аналогичным образом намеревались расправиться и с Лаврушинским, переименовав в проезд Третьяковской галереи. В последний момент, однако, спохватились – в Москве уже есть Третьяковский проезд, названный так опять же в честь братьев-меценатов. Это что же получится? И переименование отложили до лучших времен, которые наступили в 1937 году – в Лаврушинский переулок потянулись новоселы, и не простые, а особенные. В самом конце переулка под № 17 выросло как на дрожжах огромное грузное здание – так называемый Дом писателей. Членами строительного кооператива «Советский писатель» захотели стать очень многие, но честь эта была оказана не всем, а самым-самым достойным инженерам человеческих душ, как обозначил их Иосиф Сталин. Именно в этот дом и лежит наш путь, ему и посвящена одна из глав моей новой книги «Рассказы о жизни московских зданий и их обитателей», с чем я и хочу Вас сегодня познакомить.
Кто здесь только не жил – Валентин Катаев, Вениамин Каверин, Юрий Олеша, Лев Ошанин, Михаил Пришвин, Илья Эренбург, Илья Ильф (естественно с Евгением Петровым), Виктор Шкловский, Агния Барто, Борис Пастернак, Константин Паустовский… И это лишь те, кого помнят, читают, издают и сегодня. А сколько имен уже позабыто – Федор Гладков, Всеволод Вишневский, Николай Грибачев, Николай Погодин, Степан Щипачев. А ведь когда-то их, сталинских лауреатов, включенных гуртом в единую школьную программу (а другой и не было) знали назубок. В общем, в Лаврушинском переулке жила вся советская литература: и настоящая, интересная, живая и фальшивая, скучная и макулатурная...
А в 1954 году в Лаврушинском переулке прямо среди белого летнего дня случилось такое… Дело было так. Погожий субботний денек, часов 12 утра. Стоят себе люди в Третьяковскую галерею. Гости столицы, трудящиеся, колхозники и научная интеллигенция вкушают предстоящую встречу с искусством – реалистическими полотнами Шишкина и Репина и всем, к чему приучили еще в средней школе. Очередь стоит смирно, культурно; двери, как сейчас, в галерею не ломают, быть может, потому, что у входа посетителей встречает памятник Сталину (позднее его заменили на Третьякова).
И вдруг, благостную тишину нарушают странные звуки, доносящиеся из дома напротив. Звуки сливаются в выражения, причем, нецензурные. Кто-то кого-то куда-то посылает, да еще и открытым текстом. Слышится звон разбитого стекла, видны и подробности: двое голых мужчин, в одинаковых черных семейных трусах (других тогда еще не было) выясняют отношения, то есть дерутся, сопровождая свое неприличное поведение громкой руганью. Не иначе как скандал и пьяный дебош. Прохожие вызывают милицию, которая немедля приезжает. Зовут понятых, составляется протокол, в который вносятся фамилии бузотеров: Суров и Бубеннов. Классики советской литературы, лауреаты Сталинских премий, жильцы знаменитого писательского дома в Лаврушинском переулке.
Дело замять не удалось, оно получило широкую огласку. Разбирали его в Союзе писателей на парткоме, члены которого даже не подозревали, как им повезло, ибо они стали свидетелями небывалого зрелища. Когда разбирательство и поиск виновного достигли своего драматического накала, выдававший себя за потерпевшего Суров снял брюки и показал товарищам по партии следы нападения: следы от вонзенной в его мягкое место вилки, все четыре раны. Таким образом, Бубеннов нанес удар в самое сердце творческого организма Сурова – ведь он писал сидя, а после удара вилкой нахождение в этой позе оказалось для него болезненным. Инцидент в Лаврушинском дал повод коллегам-писателям поупражняться в остроумии. Александр Твардовский и Эммануил Казакевич сочинили сонет:
Суровый Суров не любил евреев,
Он к ним звериной злобою пылал,
За что его не уважал Фадеев
И А. Сурков не очень одобрял.
Когда же, мрак своей души развеяв,
Он относиться к ним получше стал,
М. Бубеннов, насилие содеяв,
Его старинной мебелью долбал.
Певец «Березы» в ж… драматурга
С жестокой злобой, словно в Эренбурга,
Фамильное вонзает серебро…
Но, подчинясь традициям привычным,
Лишь как конфликт хорошего с отличным
Расценивает это партбюро.
Один из авторов этого сонета Эммануил Казакевич также жил в Лаврушинском и прославился не только повестью «Звезда». Отличался он еще и завидным остроумием, своего соседа Паустовского, например, он называл «доктор Пауст». Профессиональным писателем он стал еще до войны, в отличие от многих своих коллег в эвакуации не отсиживался, ушел на фронт добровольцем (так бы его не призвали из-за сильной близорукости), храбро воевал в действующей армии, дослужился до начальника разведки дивизии, не раз был ранен.
Казакевич не дожил даже до пятидесяти, скончавшись в 1962 году. Умирал он тяжело, от рака (многих здешних писателей почему-то сразила именно эта болезнь). За два дня до смерти к Казакевичу в Лаврушинский зашел Анатолий Рыбаков, услышавший следующее признание: «Знаете, Толя, мне приснился сон... Идет секретариат Союза писателей, обсуждают мой некролог и заспорили, какой эпитет поставить перед моим именем... Великий — не тянет... Знаменитый... Выдающийся... Видный... Крупный... Известный...» Прошло несколько дней, Казакевича похоронили, поминки. И Рыбаков решил рассказать об этом разговоре. Вдруг вскочил Твардовский: «Неправда! Ничего он вам не говорил. Просто вы знаете про обсуждение некролога на секретариате». В наступившем молчании Рыбаков возразил: «Я, Александр Трифонович, никогда не лгу. К тому же порядочные люди не выдумывают сказок, хороня своих друзей. И, наконец, я ни разу не был на ваших секретариатах, не знаю и знать не хочу, что вы там обсуждаете». Скандал с трудом замяли. Но Казакевич-то как вводу глядел! Писательская иерархия в СССР была строгой и проявляла себя даже в некрологах...
Благодарю Вас за внимание, как пишут в таких случаях, не забудьте подписаться на мой канал и лайкнуть. 😊 С уважением, Александр Анатольевич Васькин - писатель, культуролог, историк Москвы и советской повседневности, автор и ведущий программ на радио "Орфей". Сайт: александр-васькин.рф, YouTube-канал: Александр Васькин, Facebook. Продолжение истории дома писателей и его жильцов Вы найдете в моей книге, в также в своеобразной аудиоэкскурссии: