Зина получила письмо от сестры. Стеша в панике: ее мужа - подполковника, боевого офицера выгнали из Академии и из армии, похоже, попрут. Оказалось, был в плену. Ну и что, что бежал, ну и что что потом воевал до победы. Плен - пятно на всю жизнь.
Продолжение повести Ивана Карасёва "Ниточка жизни"
Начало:
1. Как жили молодые девчонки в послевоенном Ленинграде
2. Начало Зининой жизни
3. Поход в магазин оказался началом новой жизни
4. Конец раздумьям. Зина выбирает новую стезю
5. Первый визит к художнику
6. Позировать обнаженной? Раздеться перед посторонним мужчиной? Зина, тебе решать...
7. Портрет в стиле "советское ню"
8. Любимая натурщица Зина
9. Стоит ли сравнивать двух мужчин, деливших ее постель?
10. Любовные страсти повсюду: и в мастерской художника, и в больничных кабинетах
11. Зина проиграла бой за место под солнцем
12. В Зининой жизни - сплошные утраты
13. День рождения Зины
14. Если 37-ой прошел мимо тебя, не шути о нем, Зина
15. Карабкаться вверх, подняться, распрямиться...
16. Зина царит в мастерской
17. Твои картины злы. Чем, Зина, не угодил приютивший тебя Ленинград?
Через пару недель после смерти Глафиры Зина получила письмо от Стешки. Надменная когда-то по отношению к Зине привратница большого дома с мастерскими художников, криво, с подхалимажем, улыбаясь, протянула Зине конверт.
Письмо было паническим. У Мишеньки - огромные проблемы, его исключили из академии и, наверное, выгонят из армии. Конец блестящей карьере, конец радужным надеждам. Оказывается, он был в плену. И, самое главное, его успели там переписать. Он бежал на переходе, когда их гнали из временного лагеря в постоянный. Но переписать успели.
И сейчас эти немецкие документы где-то всплыли. Да не где-то, а в самой Академии имени Фрунзе. Там особисты особенно тщательно пропускали кадры сквозь своё сито. Отягчающим обстоятельством было то, что Мишенька скрыл факт пребывания в плену. Сказал, вышел из окружения. Когда спросили, почему так долго шёл, целых три месяца, он сумел отболтаться, мол, голодал, у крестьян подрабатывал за еду. Тогда это сошло с рук, а нынешние особисты уцепились и раскопали про то как, он несколько недель «подрабатывал» с молодой чернобровой хохлушкой, о чём он, естественно, тоже не распространялся. Но особисты докопались. Хотя преступлением это не считалось. Десятки, если не сотни тысяч окруженцев осели примаками на всю оккупацию. Но для слушателя академии и одного этого хватило бы. «Ты там с бабой кувыркался, когда люди на фронте гибли», - заявил ему розовощёкий пузатый особист, видимо, ближе, чем на десяток километров к передовой не подходивший. «И чего его в эту академию понесло, - сетовала Стешка, - сидели бы в карельском гарнизоне до пенсии тихо-мирно, ну генералом бы не стал, только полковником».
Короче, Стешка была в панике, подполковник, ещё несколько недель назад примерявший полковничьи погоны, ушёл в глухой запой, из офицерского общежития их должны были вот-вот вытурить. Где дальше жить, на что, одному Богу известно. Стеша мимоходом спрашивала, можно ли ей с ребёнком временно устроиться у Водовозова, ну хотя бы в мастерской. Про болезнь жены она знала, про смерть ещё нет.
Зина задумалась. Вот так поворот судьбы. Сколько она завидовала Стешке, и на тебе. Сидит Стешка у разбитого корыта, а Зина готовится переезжать в квартиру Заслуженного деятеля искусств. Недолго ждать осталось, пару-тройку месяцев. Но с другой стороны Стешку было жалко, сестра родная всё-таки, единственная. Как помочь? Про временное проживание в квартире Водовозова она с ним даже говорить не станет. Исключено. Заметная фигура ведь, только-только потерял жену, и к нему молодуха с ребёнком приезжает. Сразу поползут разговоры ненужные. В мастерскую их пустить? Ну сама-то она со Стешкой и её ребёнком как-нибудь перекантуется сколько-то месяцев. Но как с живописью, как «ЭТО»? Нет уж, надо Стешке работу искать срочно, ребёнка в ясли, два года чай уже, да и Мишенька пусть из пике выходит. Что он, не мужик что ли? Зина попыталась воссоздать в голове образ стешкиного муженька. Не получилось, но войну ведь прошёл, из лейтенантов в подполковники под пулями на передовой! Да нет, волевой человек, выкарабкается. Деньгами вот им помочь надо, это да. Да побольше, чтоб на первое время хватило. Саша не откажет. А дальше сами, ребята, с концом карьеры жизнь не кончилась. «Вон я, из каких болот выгреблась, выкарабкаетесь и вы».
Но опять же, если задуматься, - рассуждала Зина, - и что за время такое, - человек прошёл всю войну, был неоднократно ранен. Подумаешь в плену был? Эка невидаль! Вон у Толстого Жилин и Костылин – герои, хоть и пленники! Их в школе изучают! А Мишенька? Бежал ведь, и у бабы этой не остался, ушёл воевать! Да уж, страна водовозовых, гладеньких, причёсанных, в хороших сферах вращающихся. И сейчас эти водовозовы боевого офицера ногами топчут». Зина вдруг заметила, как она внезапно своего Сашу ко всем этим негодяям причислила. На самом деле, ей и раньше было не по себе, когда Водовозов про выставки, вернисажи да вручения наград и премий рассказывал. Но её коробило только то, что для неё лично, всё это было закрыто. А теперь? «Не знаю, - сказала она сама себе, - если есть возможность присосаться, то почему бы нет? Мишенька ведь тоже пытался присосаться, да не получилось. Так устроена жизнь. Такие правила игры, так надо играть, и кому не повезло, того – прочь с дороги». И ещё один вывод сделала для себя Зина – бывают ситуации, когда полезно не высовываться. Вот она тоже высунулась тогда, довела дело до скандала с Глафирой, и всё. Где бы она была сейчас, кабы не болезнь Глафиры? Понятно, где, всё там же – в обшарпанном общежитии и в провонявшем потом и карболкой отделении, где почти все только и ждали, чтоб она уволилась.
А подполковник? Права Стешка, чего в академию полез, коли знал, что рыло в пушку? Высидел бы, не высовываясь полковничьи погоны в гарнизоне. Но Стешка тоже только сейчас так говорит, а два года назад, как писала? «Надоело в этой глуши» - столичная нашлась, «Мы поступаем в академию!», «Нас зачислили в академию!», «Мы отпраздновали зачисление в ресторане «Прага!». Хотя Стешка-то про историю с пленом, похоже, не ведала. Не то, что Мишенька, тот просто сидел и молчал в тряпочку. В генералы хотел прорваться. А знал ведь, что чем ближе к солнцу, тем жарче, сгореть можно, знал, но полез!
Но Стешке ничего такого Зина не написала. Она отправила ей пространное письмо. Сочувствовала, напутствовала. И всё в таком духе. Упомянула о смерти Глафиры, что в подобной ситуации Водовозов их принять не сможет, а мастерская для работы нужна. Комнату снимите, деньги будут. Сколько, мол, надо, столько и будет, попрошу у Саши, только скажи сколько.
Водовозов оказался лёгок на помине. Зина столкнулась с ним прямо у синего почтового ящика с буковками «Почта СССР», висевшего в сотне метров от их парадной. Шёл какой-то мрачный, погружённый в свои думы.
- Саша, - окликнула его Зина.
Водовозов встрепенулся и с удивлением обнаружил в двух метрах от себя Зину.
- А, Зиночка, ты что тут… - оборвался на полуслове Водовозов, сообразив, что Зина письмо бросила в ящик, - Стеше? – Водовозов не переносил, когда имена «обрастали» мужицкими «кашками» - Стешка, Петька, Ванька, Машка. Всякий раз кривился, когда в его кругу вспоминали о каком-нибудь Ваське или Сашке.
-Ей, - кивнула Зина, - ты что-то невесёлый. Случилось что?
Водовозов помолчал, потом тихо проговорил:
- Да, но не здесь. Пойдём.
В мастерской, когда они сбросили верхнюю одежду, он не стал, по своему обыкновению, её лапать и тащить в постель, а налил себе полстакана из загашника за притуленным к дальней стене так и недописанным портретом Кирова, опрокинул, выдохнул и, уперев невидящий взгляд в окно, произнёс:
- Слышала, смертную казнь у нас восстановили в январе?
- Нет, Саш, а причём тут ты?
- Я не причём, во всяком случае пока. А вот Кузнецова и Попкова туда, похоже, определят. Водовозов налил себе ещё полстакана, - знающий человек сказал.
- Саш, остановись, а то будет как тогда.
- Да, остановлюсь, остановлюсь, - он опять одним махом осушил стакан, занюхал рукавом и продолжил, - я Попкова знал лично, у него дома одна моя картина висела.
- Ну и что? Мало ли у кого какие картины есть?
- Да нет, ничего, конечно. Только понимаешь, что это? Опять тридцать седьмой год? Опять по ночам людей хватать будут? Ведь тринадцать лет прошло, вроде бы они успокоились, только по большому случаю, ну как у нас в Ленинграде, да и то валом не сажают, как тогда.
- Саш, я не понимаю, мы-то тут причём, нас-то за что?
- Знаешь анекдот: идут двое русских, а перед ними один еврей.
- Нет, - удивилась внезапному повороту Зина.
- Вот, один русский говорит другому: «А давай жиду морду набьём?» А второй ему: «А если он нам набьёт?». А первый: «А нам-то за что?»
Зина рассмеялась – действительно, придурки.
- А мне вот не смешно, кажется, опять приходит время, когда нам-то за что.
- Сашенька, милый, - Зина удивилась, она ещё никогда так ласково не обращалась к Водовозову, - успокойся. Мне тут с тобой надо кое о чём поговорить.
Сказала и спохватилась. Ай не самый подходящий момент, надо бы лучше завтра.
- А? Поговорить? Говори! Только налей ещё.
«А, пожалуй, так может даже лучше», - решила Зина.
Она плеснула остаток в стакан, бросила в мусорное ведро пустую бутылку, достала из банки солёный огурец, разрезала его на две дольки, положила на чайное блюдечко с позолотой по краям и поднесла всё Водовозову. Больше вроде водки не имелось в мастерской, а уж удержать его от похода в магазин она сможет, на то она имела убедительные аргументы.
Водовозов ополовинил гранёную ёмкость, крякнул, откусил огурец и довольно протянул своим мягким баритоном:
- Говори.
Зина изложила ему историю Мишеньки, и всё, что его ожидает, или, может, уже настигло.
- Так, - задумчиво произнёс Водовозов, - я должен помогать бывшему военнопленному? В нынешней ситуации? Ты понимаешь, мне картины у Попкова достаточно!
- Саш, - Зина не ожидала сопротивления и даже почти обиделась, - но он же не виноват, что в плен попал, там вся дивизия сдалась!
- Где ты говоришь, он в плен попал?
- Под Киевом, в сентябре сорок первого.
- А, знаю, мне рассказывали. Там не дивизия, там целый фронт в плен попал. Юго-Западный. Командующий застрелился вроде, - Водовозов помолчал и добавил, - а ведь я его знал. Он нашим, Ленинградским, округом командовал после финской, внушительной внешности мужчина, строгое лицо, аккуратный пробор. Мои картины ему нравились, он сам подошёл ко мне на открытии выставки. А я чуть не подарил одну, не успел, перевели его в Киев.
- И хорошо, что не успел. Он фронт свой просрал. Весь фронт. А Мишу-то за что?
- За что, - Водовозов горько усмехнулся, допил водку, добил огурец и вздохнул, - разве у нас спрашивают за что? Нас-то за что?
- Ну и я про то, - Зина помолчала и добавила, - Саша, у нас страна такая, время такое, что поделаешь, но Стешка ведь сестра мне, - Зина, не желая того, погрузилась в бездну своей памяти на минуту и продолжила, - хоть и неблагодарная она, но сестра. Я её мелкую от детдома спасла, у дядьки устроила, на себя всю нелюбовь родичей приняла. Я куриный помёт нюхала, картошку эту сраную окучивала, копала, зимой бельё в ледяной воде полоскала, вальком на морозе отстукивала! Вот руки посмотри, - Зина вознесла руки к воображаемому небу, – сплошные синие вены! Это оттуда. Ты вот не изображаешь их на картинах, а надо бы! Венера с натруженными руками! Оригинально! Я там присесть на минуту не могла, а Стешка в салочки с двоюродной играла! А я за двоих горбилась. Так, ты думаешь, она хоть раз спасибо сказала? Когда женой подполковника была, а я в больнице прозябала, хоть бы раз что… - Зина не удержалась и пустила слезу не наигранную, а всамделишную. За первой навернулась вторая и Зина по-настоящему заревела.
- А я как дура, - всхлипывая, бормотала Зина, - теперь тебя уговариваю ей помочь.
Водовозов, изрядно захмелевший, бросился утешать:
- Ну что ты, перестань, ты такая, такая. Слов не подберу. Перестань, прошу тебя. - Сказал он, поглаживая Зину по подрагивающей от рыданий голове. – Перестань. Поможем мы им.
«Поможем, - про себя отметила, успокаиваясь, Зина, - ну я другого и не ожидала, только это немножко не так представляла. Что ж я ещё не жена, подожду».
- Поможем, какой у Миши оклад?
- Кажется, две с чем-то в месяц, - пробормотала Зина.
- Ну вот, пяти тысяч на первое время им хватит, только одно условие, - с неожиданным металлом в голосе проговорил Водовозов.
- Какое? – скрывая удивление спросила Зина. Она не ожидала столько. «Всё же он очень щедрый человек, мой Саша!»
- Пусть кто-нибудь из них сам приедет за деньгами. Ни телеграфом, ни по почте переводить не буду. Деньги сниму, когда скажешь, и тебе отдам, а ты передашь. Только не здесь, чем дальше отсюда, тем лучше. В идеале - на Московском вокзале.
- Хорошо, Саша, хорошо, как скажешь.
- И самое главное, никаких долгих свиданий, встретила, передала, парой фраз обменялась и уходи. Скажи – работа срочная. Сдавать завтра.
- Саш, ну если Миша приедет, то ладно, а если Стеша, как я её с такой суммой на вокзале гулять оставлю?
Водовозов задумался на минуту, посмотрел на палитру, потом на картину с голой Зиной.
А Зина неожиданно осознала, что за пределами мастерской она по-прежнему ему не указ. Там он главный. Куда подевался послушный и исполнительный Саша Водовозов, когда речь зашла о столь щекотливом вопросе? «Но может и правильно, он поопытней меня будет. Но как напуган, ох и страна у нас, люди сжимаются как мочалки. Известный художник, в высокие кабинеты вхож, а тут словно мелкий воришка краденое пахану передает и оглядывается по сторонам».
- Хорошо, - Водовозов со скрипом согласился, - сделайте так, чтоб она сразу обратно, наконец сама ей купи билет на ближайший поезд.
- Так и сделаю, Саша, - с послушной готовностью подтвердила Зина и, выждав несколько мгновений, потянулась в лёгкой истоме заждавшегося тела и попросила, - чайку сделаешь?
Ей нужно было для себя лично снова поставить Сашу в положение подчинённой стороны. А он как будто этого и ждал.
- Сейчас будет, подожди, милая. – Водовозов, не отрывая взгляд от томно вздымающейся груди своей любовницы, с готовностью поднялся и принял на себя привычные обязанности.
После чая Зина пустила в ход свои телесные чары, и Водовозов снова стал совершенно ручным, послушным. Совсем как пай-мальчик с мамой, если бы не обратная разница в возрасте.
***
Вдогонку своему письму Стешке Зина отправила ещё одно, и через четыре дня под вечер, пришла телеграмма: «приезжаю 22 красной стрелой вагон 4». «Ишь, привыкла к красивой жизни, только «Красную стрелу» признаём, - отметила про себя Зина, но ошиблась.
Стешка приехала зайцем в купе знакомого проводника. Так выходило дешевле. Вообще её трудно было узнать. После родов погрузнела в районе таза и не только. Трёх лет не прошло, как они тогда встретились в «Гостином дворе», а перед Зиной предстала совсем другая Стешка. Вместо расфуфыренной, в прикиде с иголочки офицерской жены Зину поцеловала в щёчку простенько одетая, в дешёвом демисезонном пальтишке и ситцевом платочке, печальная, прибитая жизнью женщина, со взглядом постоянно устремлённым куда-то в сторону. Казалось, она боялась смотреть Зине в глаза, не хотела увидеть в них сострадания, боялась найти сравнение с той, прежней, весёлой, жизнерадостной обладательницей мужа с погонами подполковника. Зине в новом бежевом габардиновом плаще с отлётной кокеткой даже стало неудобно.
- Ты куда свои наряды подевала, - спросила удивлённая Зина, и, вздрогнув от внезапной догадки, продолжила, - неужели уже начала распродавать?
- Нет, пока до этого не дошло, просто не хотела привлекать внимание, бросаться в глаза. Около вокзалов столько всякой шантрапы толчётся. Ты-то как везла?
- На такси, конечно.
- Куда пойдём?
- Здесь рядом, - Зина всё, конечно, продумала заранее.
Они проследовали к выходу из здания вокзала, в правом крыле фойе находилось интересующее их заведение. Выбрав дверку с буквой «Ж», они вошли в индивидуальную кабинку. Попробовали запереться, не получилось. Ответная часть щеколды отсутствовала, перебрались в следующий отсек: результат тот же. Чтобы не привлекать внимания снующих туда-сюда в поспешном желании справить нужду пассажирок курьерских поездов с внешностью обычных колхозниц и пролетарок, решили произвести обмен тут же. Стеша перегородила проход за незапирающейся дверью, а Зина быстрым движения расстегнула новенький ридикюльчик, который всё это время она как будто неловко, некрасиво, не по-женски охватывала ладонью, вытащила оттуда газетный свёрточек сторублёвок с портретом Ленина. Стешка быстрым движением, так кошка ловит бумажку на верёвочке, выхватила его и сунула за лифчик.
- Ты когда назад? – пытаясь скрыть волнение в голосе, поинтересовалась Зина, когда они снова оказались в просторном центральном зале вокзала. Насчёт обратного билета Водовозов ведь был категоричен – сразу же.
- Через два часа, у меня билет на дневной поезд. Не телепаться же с такой суммой в ночном. Да и дома ведь у меня два мужика, и они друг о друге заботится не умеют.
У Зины отлегло от сердца. Всё шло по плану.
- Как Миша, из запоя вышел?
- Вроде да, три дня назад. Иначе я бы малыша с ним не оставила. Как только от кадровика документы об увольнении получил, так пришёл домой серьёзный, налил полный стакан, сказал «последний», выпил, завалился спать и всё.
- И что теперь?
- Работу искать будет. Для начала жильё, комнату завтра освобождать надо. Переезжать пока некуда. Но спасибо вам, с деньгами в Москве эти вопросы решаются быстро. Знаю место, где толкутся жулики, посредники называются. Для начала через них, потом сами найдём.
- А с работой что? Всё-таки хотите в Москве остаться?
- А куда? К себе, в Рузаевку, он не хочет, там все знали героя-подполковника, а теперь…– Стешка вздохнула.
- Если в Москву, тогда на завод идти надо.
- Так у него есть рабочая специальность, - Стеша помялась чуток, - была. В тридцать третьем году получена, до армии, фрезеровщик.
- Семнадцать лет прошло, - задумчиво протянула Зина.
- Ну да, я понимаю, он тоже, но корочка есть, точнее, она у его родителей, я им написала, должны выслать.
Они устроились в вокзальной чайной, выпили по паре стаканов чая с пряниками, поболтали. Поначалу Стешка была необычно немногословной. Разговор не клеился, лишь стараниями Зины поддерживалась беседа двух сестёр. Зину больше всего интересовал Стешкин карапуз. Какие словечки говорит, как мамку любит, в какие игрушки играет? Пустив слезу, Зина рассказала о собственном аборте. Тут пришёл черёд Стешки жалеть сестру, так младшая и разговорилась. Её как прорвало. Конечно, всё о том же, одна тема у неё последнее время.
- Ну ты представляешь? За что его? Он ведь всю войну прошёл! От Днепра до Волги, и от Волги до Берлина! Три ранения, и это только с госпитализациями. Ещё три раза в строю оставался! Берлин брал с перебинтованной рукой! Его командарм лично знал, ценил и с последней наградой поздравил! А они его… Да там вся дивизия сдалась. Всё, что от неё осталось. И если бы только их дивизия. Там четыре, кажется, армии почти в полном составе в плен попали. Вместе с танками, пушками и штабными автобусами! Ты представляешь в чём разница между дивизией и армией?
- Не очень, - честно призналась Зина, - ну армия больше должна быть, слово само, армия!
- Хм, больше, в армии может быть десять, двенадцать дивизий. Представляешь сколько народу немцы там взяли? Сотни тысяч человек! А его теперь погнали поганой метлой. Так разве он виноват? – Стешка задавала вопросы, и сама же отвечала на них. – Ни фига не он. Говорят, САМ, - Стешка потрясла поднятым вверх указательным пальцем, - САМ запретил Киев сдавать, не разрешил отойти вовремя. Ему говорили, его убедить пытались. Но куда там! Ни шагу назад! Дался ему этот Киев! Мать городов русских! Сдали ведь и не осиротели! А Миша сбежал на привале, другие-то остались, а он убежал! И его за это из армии! Он же не к хохлухе этой, дуре деревенской, он же на фронт бежал. У неё только откормился, силёнок набрался. Ну утешил заодно. Так война же, люди одним днём жили. Я знаю, сама так рассуждала. А эта дура, когда к ней пришли, попросила: «Вы передайте ему, что я жду его!» Ума палата! Нет бы не признать на фотографии. Идиотка! Да что я? Его бы и без неё попёрли. Был плену! Нет, ты скажи, что ему стреляться надо было? И что? Кто бы до Берлина дошёл, если б не такие, как он? Знаешь, с сорок третьего на фронт стали семнадцатилетних гнать. У них не то, что ещё усы не выросли, у некоторых ещё под штанами не всё выросло. Правда, правда! Чего так смотришь? Не веришь? Мне девчонки из медсанбата рассказывали. И таких: «Вперёд, за Родину!» А Миша солдата жалел, не гнал зря под пули, так и любили его бойцы. «Батей» за глаза называли! Представляешь? Ему двадцать семь было, когда батальон принял, а там мужики тридцати- сорокалетние, и они его «Батя»! В гарнизоне тоже уважали и офицеры, и солдаты. Я знаю, мне жёны офицерские говорили. И вот награда!
Зина, как могла, успокаивала сестру. Мол, жизнь не закончена, он у тебя пробивной, пробьётся и на гражданке. Время пролетело незаметно. Объявили посадку на дневной поезд в Москву. Зина проводила Стешку до плацкартного вагона. В тесноте общего Стешка побоялась везти такую крупную сумму. Договорились писать друг другу и на том распрощались.
Зина добиралась до дома на трамвае. На сердце было легко. Дело сделано. И не только. Глядя на подавленную Стешку, она понимала какой правильный выбор совершила. Подумаешь – старый, зато никакой бывший плен ему не грозит, он по правильную сторону баррикад, влюблён в неё, Зину, по уши. Осталось подождать совсем немного, ещё пару месяцев, ну три в крайнем случае, и можно играть свадьбу. Именно играть. Ничего, что Саша не хочет торжества, его можно понять, ведь будут шептаться за спиной: «Не успел старую жену похоронить, как на молоденькой женится!» Плевать, Водовозов вытерпит ради неё, никуда не денется. Она настоит. Свадьба должна быть настоящей, как положено: в белом платье и с фатой. И чтобы приглашённые были. Много. Ну хотя бы человек двадцать. Чтобы все теперь знали, она не Зина – натурщица у Водовозова, она Зинаида Петровна – жена Александра Николаевича Водовозова, Заслуженного деятеля искусств РСФСР и в будущем возможно тоже художница. И наплевать, что её видели голой некоторые из тех людей, что будут присутствовать на свадьбе. Даже сам Николаевский – председатель Союза видел и посматривал иногда, кстати, не совсем профессионально на её наготу. Водовозов – к мольберту, а Николаевский глазами по Зининым прелестям зырк! Зина замечала. Работа у неё такая, что ей теперь своего тела стыдиться? Вон за границей актрисы раздеваются и в кино, и в театре; Саша рассказывал. Для дела, для работы. Так принято. Говорят, на ихнем нью-йоркском Бродвее можно и не то увидеть. В пьесе есть, значит надо. А потом их, актрис этих, глазом не моргнув, принимают в высшем свете. Принимают, как равных, между прочим. «Так что пусть посмотрят на меня в свадебном платье, - рассуждала Зина, - дальше, коли хотят, пусть дорисовывают, пусть работают воображением, на то они и художники. Но я должна быть в их кругу, в нашем кругу, как говорит Саша».
Продолжение - скоро или на сайте
https://www.jkclubtext.com/knigi
Вам может быть интересно:
У французской пары не было детей, и они взяли их в советском провинциальном детдоме
Эта старая казацкая шашка спасла мальчику жизнь
О первой любви и о последней встрече с ней
Она - любовница женатого человека. Она не может решить: рожать или нет. Если бы не случайная встреча под парижским дождем...