Иногда жалуются, что нынешние «знамена русской литературы», которыми издатель тычет в нос ни в чем не повинному читателю, как-то не соответствуют своему высокому званию. В жизни наши прославляемые государством писатели выглядя как-то... недоделано, что ли. Один — птичка в духе «чего изволите», другой чуть ли не умственно отсталый (мнения разных читателей могут не совпадать), третий вообще ни на что не похож. Один только Захар Прилепин бодр и торжествует без перерывов на обед, ну, так на то он и Лавлинский.
Я в связи с этим вспомнил, как работал главным редактором в одном глянцевом журнале. (Марк Твен, как известно, работал редактором в сельскохозяйственном журнале, я — в глянцевом; страшно даже подумать, в каком журнале будут работать последующие поколения писателей — может, в ЖЖ, только за деньги?) Так вот, издавал этот журнал один мини-олигарх. То есть ворочал не миллиардами, а, судя по всему, десятками миллионов. Во всяком случае, отслюнить миллион-другой долларов в год на издание карманного журнала проблемы для него не составляло. По образованию этот мини-олигарх был математик и программист, а про себя говорил: «Я — бывший интеллигентный человек».
— Почему бывший? — удивлялся я.
— Потому что быть действующим интеллигентом с такими деньгами невозможно, — отвечал он.
Я бы, конечно, хотел на себе в этом убедиться, но пока такой возможности не имею.
Так вот, этого моего мини-олигарха очень занимала фигура миллиардера Романа Абрамовича.
— С виду и по разговору Абрамович производит впечатление пыльным мешком по голове ударенного, чуть ли не умственно отсталого, — говорил он. — Но при этом каким-то чудесным образом он так организует денежные потоки, что все идет прямо к нему в карман… Как такой вид соотносится с такими деньгами, понять я пока не могу.
Примерно такое же соотношение мы наблюдаем и у некоторых писателей. Писательский талант у них довольно скромный, а человеческая личность почти стерта. Но при этом они олицетворяют собой (иначе не скажешь) основные достижения нашей суверенной литературы. Понять это сложно. Бывают писатели, которые берут талантом. Бывают — масштабом личности и рассматриваемых идей. Бывают те, кто объединяет в себе и то, и другое — например, нелюбимый Львом Толстым английский писатель Шекспир, хуже которого, по словам того же Толстого, писал только Чехов. «Уж на что Шекспир плохо пишет, а вы еще хуже», — пенял Лев наш Николаевич Антону нашему Палычу.
Но в описываем нами случае никаким Шекспиром и даже Чеховым не пахнет. И однако это не мешает нашим избранникам судьбы считаться лучшими в мире писателями. Учитывая, что крупнейшими русскими премиями руководят прямо из администрации президента (АП или апешечки), хочется выразиться совершенно в духе бывшей гламурной барышни, а ныне «кровавой барыни» Ксении Собчак: «Фи, дорогая апешечка, неужели у вас для нас других писателей нет?»
Нет, дорогая Ксения Собчак, нету, на этот вопрос уже давно ответил Иосиф Сталин.
Однако мы так и не ответили на другой, гораздо более важный вопрос: что позволяет людям числиться первыми в своей профессии, не имея к этому особенных талантов? Конечно, приятно было бы думать, что все дело тут в в случае, везении, а, следовательно, может когда-нибудь повезти и писателям более одаренным. Хочется процитировать что-нибудь в духе Пушкина: «Писатель лысый, и лукавый, и безволосый враг волос, нечаянно пригретый славой, опять свою пургу понес…». Но, думаю, ни Пушкин, ни даже ее величество Фортуна тут ни при чем. Дело, как мне кажется, в своего рода социальном таланте, то есть умении нравиться. Причем нравиться не абы кому — мне, например, — а совершенно конкретной физиономии (или синклиту физиономий). Которая, так сказать, принимает решения. Помните, конечно, знаменитое: «кто тут еврей, решаю я!» Примерно так же, видимо, обстоит дело и с писателями.
Между прочим, когда я говорю о таланте, я вовсе не имею в виду лизоблюдство. В победители «Большой книги», например, попадали не только писатели приятные во всех отношениях. Если брать только по лизоблюдству, так у нас уже полстраны было бы писателями и победителями литературных премий. Нравиться можно и суровостью. Помню, в девяностых один мой приятель собирал деньги на семейный детский дом. И тут ему, естественно, приходилось общаться с разными денежными людьми. Я как-то видел один такой разговор. Со стороны это выглядело так, как будто не приятель мой пришел с просьбой, а к нему пришли. Денежный мешок вел себя заискивающе, а приятель мой едва удостаивал его взглядом. Закончилось все тем, что спонсор дал необходимую сумму и исчез чуть ли не как побитый пес, даже, кажется, немного поскуливая. Правда, приятель мой был человек искушенный, проведший какое-то время в Индии среди отборнейших йогов и был любимец если не Рабиндраната Тагора, то как минимум Святослава Рериха.
Это я не к тому говорю, чтобы мы все перекрестились в йогов и рерихов, а к тому, что социальный талант — дело не такое простое и одним лизанием задниц не исчерпывается. Тут нужен природный дар. Как его в себе взрастить, я не знаю и не очень-то интересуюсь — ну, разве что молодым писателям как-то помочь. Правда, Евгений Водолазкин немного приоткрыл завесу этой тайны и на нынешнем объявлении финалистов «Большой книги» даже дал мне неожиданный совет (о котором, признаюсь, я не просил). Но об этом — в другой раз.
А сейчас вернемся к технической стороне повествования.
Второе правило настоящей книги — грамотное письмо. Все говорят: стиль, стиль, но никакой стиль не отменяет правописания и главное, понимания словарных значений слов, которые ты употребляешь и контекст, в который их можно помещать. Не может врач, путающий сердце и селезенку, лечить пациента. Точно так же и писатель, путающий «курирование» и «курсирование», не может написать хорошую книгу. Не исключено, что из него выйдет прекрасный механизатор, менеджер по продаже телефонов или великолепная «яжежмать» — но не писатель.
Один мой знакомый по боевым искусствам, полковник из подразделения физзащиты, то есть попросту диверсант, как-то в начале двухтысячных переслал мне написанный им текст о том, как он служил в ГРУ. Он надеялся, что я поспособствую, во-первых, изданию этого дела в виде книги, во-вторых, превращению в сценарий, по которому можно будет снять фильм. Книжку я прочитал, книжка была интересной. Но крайне небрежно написанной.
— Паша, — сказал я, — книгу надо переписывать, в таком виде ее нельзя отдавать.
— Да это ерунда, — сказал он, — пусть редактор перепишет.
Мне такой подход показался странным: чья это книга — твоя или редактора? Позже я выяснил, что писатель пошел такой, что редакторы, действительно, иной раз почти начисто переписывают книгу. Выходило, что я не прав, и можно писать всякую херню — редактор-то все равно перепишет? Нет, не совсем. Во-первых, редакторы в массе своей пошли примерно такого же уровня, что и писатели. Выражаясь словами Безенчука: «Рази ж они могут старушку похоронить? Они могут только все дело-то и испортить!» И хотя испортить современную книгу сложнее, чем похоронить старушку, но некоторым удается. В целом же от обработки современным редактором книга, как правило, не становится ни хуже, ни лучше. И это не говоря уже о том, что на всех писателей редакторов не хватит.
Так что, милые мои, пишите грамотно, и не надейтесь, что вас будут исправлять. Во всяком случае, в лучшую сторону.