Мне кажется, я понял, в чём изюминка в новелле Мопассана «Лунный свет» (1883). – В исключительной тонкости. Да ещё и кого посетившей? – Абсолютного сухаря. Собственно, такое и невозможно в жизни. «Аббат едва стоял на ногах, — так он был потрясен, так билось у него сердце…».
Дальше описывается, как этот рассудочный аббат на свой лад объяснил себе свою вдруг-чувствительность. Он её привёл в соответствие с библейской «Книгой Руфи». А там проводится идея железной необходимости воли Божией – чтоб родился царь Давид в итоге. Не любовь Руфи и Вооза. Мол, этой воле, – соединить пока ради потом, – Руфь и Вооза – нужно красивое природное обрамление. Вот и создано волшебство лунного света. – Не для любви мужчины и женщины. – Полная ерунда. Которая тем пронзительней «говорит», что исключительности любви соответствует лунный свет.
«Говорит» я взял в кавычки. Почему? Потому что это Мопассану подсказал подсознательный идеал исключительности. То есть для Мопассана взаимной любви в Этом мире, плохом-преплохом, нету. Есть животное хотение. Или притворство. Или миг преходящего счастья, который в «Лунном свете» и описан. А миг – образ иномирия ницшеанского. Подсознательного идеала совсем-совсем изверившегося в Этом мире автора.
Как можно проверить такой неожиданный вывод?
Я знал, что «Лунный свет» название сборника. Я открыл сборник. Первый рассказ – «Драгоценности». – О том, как жена естественно и успешно изменяла мужу, получая от любовников драгоценности, мужу говоря, что это бижутерия. Что это не так, он узнал после её смерти, будучи в нужде, решив продать что-то из этой бижутерии. – Ничего. Он сжился с такими реалиями. А Мопассан, чувствуется по сухости рассказа, весь кипит от ненависти к Этому миру.
То же и во втором рассказе «Дверь».
Дальше я и не стал читать. Всё ясно.
До этого мне помнилось, что Мопассан – натуралист, к натурализму, собственно и пришедший, чтоб хлестать Этот плохой мир, хлестать – натурализмом.
Так вот он доразочаровался. Что его подсознательный идеал вообще в метафизическое принципиально недостижимое иномирие унёсся. Радость которого в том, чтоб суметь дать образ его – исключительной тонкостью (в «Лунном свете»).
Признаюсь, я догадался о роли тут исключительности из общих соображений о ницшеанстве. А должен был бы определить то же по странности: такой сухой тип, а как расчувствовался. Странность же – признак наличия подсознательного идеала.
Возможно, я б и «правильно» пришёл бы к ницшеанству Мопассана, через осознание странности, если б я читал когда-нибудь «Книгу Руфь», это воплощение железной закономерности фанатичной веры. А, не читая, обращение к ней воспринимается как ещё один шикарный (библейский по тону) эпитет наподобие такого (что аж с большой буквы написан):
«Он [аббат] отворил дверь, но замер на пороге, пораженный Сказочным, невиданно ярким лунным светом».
Кстати, применение заглавной буквы ярче всего докажет, что никакой тут не натурализма стиль у Мопассана, а стиль экстремистский, ницшеанский.
Живописным примером исключительности лунного света как образа иномирия может служить образ пасмурно дня, по-своему исключительного.
Не хуже, чем у Левитана, тоже ницшеанца. Его художником настроения называют. А я не согласен. Настроение ему нужно для исключительной тонкости, как образа иномирия.
Эту Башкирцеву, я тоже вычислил. Она в 14 лет заболела чахоткой. И ей просто не было куда иначе деться, как в иномирие подсознательное. Сознание кричало ей, что она радуется всему-всему, что есть на свете. Когда сознание побеждало, она рисовала
радостное, в котором трудно увидеть исключительность.
Или легко?..
12 августа 2020 г.