Улисс

*

Господин обер-лейтенант был непривычно суетлив сегодня. Он непрерывно одергивал свой китель, поправлял железный крест у себя на шее и постоянно что-то нервно шептал в бледное безразличное ухо, принадлежащее сухой неподвижной фигуре его старшего помощника.

Михаэль наоборот, застыл будто памятник самому себе, своей мрачности и непутевости.

Причиной странностей в их поведении был американский летчик с бомбардировщика сбитого накануне. Его форма была светлее мышиной формы господина обер-лейтенанта и помощника, не говоря уже о черной как смоль робе Михаэля, и от того его фигура будто светилась на фоне черных стен кочегарки. В остальном в кочегарке все было по прежнему: жара, низкий гул топки, подрагивающий кровавый свет, падающий на всех сквозь смотровое окошко. Так что все внимание Михаэля было приковано к летчику.

Неожиданно невысокая, больше чем на голову ниже самого Михаэля фигура, неловко прикрытая плохо сидящей на ней формой. Светлые, почти белые волосы, коротко стриженные на затылке, налипли на лоб. Светлые, такие светлые что их цвет не разобрать в обманчиво розовящем все свете топки, глаза.

Американский летчик вызывал у Михаэля точно такую же как у господина обер-лейтенанта смесь шока и ужаса. Потому что американский летчик был женщиной.

Господин обер-лейтенант, имевший масштабное флотское прошлое, приходил в священный трепет от мысли о существе женского пола на его сухопутном корабле. Михаэль испытывал то же самое, что испытывал по отношение к женщинам всегда. При всех бесконечных различиях между ними, лихим офицером, отцом солдатам, слуге нации, и мрачным нелюдимым кочегаром, они оба оказались в одном и том же месте, с одной и той же женщиной, в одном и том же положении. Внутренне Михаэль не мог не отметить иронии в этой ситуации. Внешне паралич начал покидать его, и прервал, наконец, затянувшееся молчание.

• Скажите фройлян, что им очень повезло. Что сбитые самолеты обычно падают настолько далеко от путей, что нет никакого смысла высылать поисковую партию. Что ей повезло, только поэтому она еще жива. Что ее товарищам повезло, их кости не будут гнить в здешних болотах до самого Рагнарека.

Помощник господина обер-лейтенанта перевел все точно и проговорил сухо, даже не пытаясь превратить резкие грассирующие немецкие звуки в английское мяукание. Говорят, он служил военным атташе до войны, и даже во время войны при министерстве. Никто не знает как он оказался тут. Семнадцать лет войны поломали все судьбы, какие можно было сломать.

Молчание прервал американский летчик:

• Я смогу получить их прах?

Помощник эхом повторил фразу по немецки.

• Передайте фройлян, что праха не останется. 850 градусов цельсия, сгорит все и сразу улетит на небеса. Передайте что так будет для них лучше.

Не глядя на Михаэля, не отводя глаз от маленького глазка смотрового окошка, от бушующего пламени за ним, фройлян медленно кивнула.

• Пойдемте - сказал ей по английски помощник. Господин обер-лейтенант снова засуетился, отпер бронедверь между кочегаркой и первым вагоном, и стал делать из-за спины американского летчика какие-то знаки Михаэлю. Михаэль их не понял и проигнорировал.

Помощник широкими уверенными шагами двинулся за ним. Американский пилот тоже пошел за ними. Обернулся и снова бросил взгляд на огонь. Потом на Михаэля.

*

• Я могу побыть здесь с Вами? Господин обер-лейтенант был так мил, что позволил мне перемещаться по поезду свободно. Почти свободно. Во всяком случае, прийти сюда мне никто не помешал. Я знаю что вы меня не понимаете, может быть поэтому я сюда и пришла.
• Я Вас понимаю. - не оборачиваясь сказал Михаэль.
• Вы говорите по английски?
• Немного понимаю.

Какое-то время было заполнено лишь гулом топки.

• А где вы выучили английский, инструкция к кочегарке была на английском?
• В университетской библиотеке. Хотел прочесть Улисса в оригинале.
• То есть это вы сказали про Рагнарек? Это ваше буквальные слова, про кости, которые будут лежать пока не наступит Рагнарек?
• Да. Господин старший помощник господина обер-лейтенанта всегда идеально точен. И ужасно буквален. - Михаэль внутренне хохотал над глупой шуткой про инструкцию, он не слышал таких глупых шуток много лет. Но его лицо снаружи давно разучилось улыбаться.
• А как вы оказались здесь? Как стали кочегаром?
• Я всегда был кочегаром. Той, другой жизнью, жил другой человек. Мечтал прочесть книги. Читал их. Потом умер.
• Он прочел Улисса?
• Нет.
• Не переживайте. Все это закончится, он еще вернется, и снова будет мечтать, и снова будет читать.
• Не думаю. Какой-нибудь более везучий штурман выведет свой бомбардировщик прямо на наш бронепоезд. Но не под зенитки. Когда пламя вырвется из топки оно сожжет меня, как сожгло ваших друзей, без остатка.

Пламя топки какое-то время гудело на Михаэля осуждающе, как обиженный кот.

• Это было грубо - сказала она.
• Я кочегар - ответил он, слегка разведя руками. Он чувствовал себя невыносимо и должен был сказать хоть что-то еще. Спросить?
• Вы стали пилотом добровольно?
• Вы не представляете чего мне это стоило. Рузвельт объявил набор женщин в армию наравне с мужчинами национальным приоритетом номер один. Только мужчинам на сборных пунктах об это сказать забыли. Мне пришлось писать заметку в газету о том, что призывной пункт в моем родном городе отказался меня принимать. И нести ее в Нью-Йорк Таймс чтобы ее напечатали, потому что моя местная газета отказывалась печатать.
• Нью-Йорк Таймс это как лондонская Таймс, только из Нью-Йорка?
• Да, из Нью-Йорка. А как вы попали в армию?
• Никак я не годен к службе. Я гражданский служащий.
• Как вы попали сюда?
• Люди из партии пришли в университет и сказали что кому-то пришла пора послужить Рейху. Что университету пришла пора приносить ежегодную жертву богам. Богам войны. Богам огня. - внутренне Михаэль улыбнулся.

Она улыбнулась, глядя прямо на него своими невозможно светлыми глазами.

• Но почему именно вы? Похожи на кочегара?
• Отнюдь. Все в университете были друг другу друзьями или родственниками. Никто не хотел отпускать друг друга. У меня были только мои книги. Я был очевидным выбором.
• Господи, не могу представить что Вы пережили. Впрочем, Вы же и говорите что и не пережили.

*

• Господин обер-лейтенант еще не запретил мне приходить к Вам, но я знаю что это скоро случится. Я не знаю что они нашли, но чувствую что это что-то ужасное.
• Он заходил ко мне вчера, говорил о Вас. Он не очень то мне доверяет, а я не умею выуживать из людей информацию. Это какая-то баржа. Норвежская баржа. Это логично, в конце концов мы же в Норвегии. В трюме немецкие офицеры, кингсмарине. Несколько десятков. Все мертвы. В трюм заведена выхлопная труба от двигателя какой-то машины, я не понял.
• Диверсия?
• Не было смысла. Три дня назад эта территория еще была американской. Похоже, они просто не успели никуда деть эту баржу. Если это и были норвежцы, то с дозволения и одобрения американцев. Во всяком случае, господин обер-лейтенант так думает.
• Какой ужас.
• Господин обер-лейтенант, все же, человек чести, глаз за глаз не его метод. Не беспокойтесь.
• Я не об этом. Это же не просто нарушение конвенции о военнопленных, это убийство. Массовое убийство. Кто мог сделать подобное?
• Не знаю, но эта война тянется слишком долго. И от нее пострадали слишком многие. У нас был до войны такой человек, великий политик, Адольф Гитлер, великий человек, но даже он говорил о чем-то подобном. Такие идеи, разрубить гордиев узел, решить проблему радикально, всегда носятся в воздухе.

Она стоит покачиваясь и смотрит на огонь снова. Она всегда смотрит на огонь, а потом на него. Будто ищет в нем что-то, чего в огне не нашла.

• Мы шли очень низко, хотели проскочить под истребителями. Вас здесь не ждали. Когда в наш самолет попали, разрыв был справа сверху, я сидела слева внизу, я не знала что делать. Ко мне спустился второй пилот. Он не смотрел на меня, как будто хотел похвастаться своим профилем. Правым профилем. Не знаю что с его лицом было слева, все было в крови. Он сунул мне парашют, сказал одеть и прыгать, и сразу дергать кольцо. Я была цела, только в ушах звенело. Не знаю что со мной случилось, просто одела парашют и выпрыгнула. И повисла на каком-то дереве, почти сразу. Я не знаю, могла бы я спасти его, если бы попыталась. Могла бы я спасти кого-то? Мужчины заботятся обо мне всю мою жизнь, а я всю жизнь воюю с этим. А в тот момент я просто взяла и выпрыгнула. Мне так плохо, что я не хочу даже думать об этом.

Михаэль выдержал очередную слишком долгую паузу.

• У Вас слишком красивые глаза. Вы не победите потребность мужчин о вас заботиться с такими глазами.
• Они будут красиво гореть в вашей топке? - он смутился, насколько это еще было возможно.
• Нет, вам не пойдет роль Жанны из Арка. Скорее Дороти из Канзаса.
• Меня зовут Хелен. Хелен Ридли. И я вовсе не из Канзаса.
• Михаэль.
• Майкл? Как архангел Михаил? - он поморщился.
• Мне больше нравятся герои Гомера. Они живые, как мы.
• Улисс? Одиссей? Вы путешествуете по свету, и не даете погаснуть огню. Это огонь жажды приключений? Или огонь любви? - она смотрела прямо на него. Он увидел, вдруг, что ее губы слегка приоткрыты.
• Скорее Гефест. - он повел плечами, и она будто сбросив наваждение отвела взгляд и уставилась куда-то в темноту. Потом, словно решившись на что-то, снова перевела взгляд на него.
• Прометей. Ваш дух мятежный. Ваш огонь украден у богов чтобы отдать его людям. Уже то что мы беседуем здесь это мятеж.
• Я не могу быть Прометеем. Прометей никогда не знал Елену Прекрасную.

Даже красящий все в истошный ало-розовый свет смотрового окошка не мог скрыть румянца на ее лице.

*

Ее легкие пилотские ботинки изредка проламывали наст и нога проваливалась под невозможно глубокий снег. Она шла уверенно, никогда не была здесь, но наизусть выучила штурманские карты, аккуратные и детальные, дополненные данными аэрофотосъемки.

Жесткий колючий мартовский ветер выдувал слезы из ее глаз.

Она шла по твердому еще насту налегке, только две бумаги были спрятаны там, куда не полезут обыскивать.

Одна - отчет об осмотре безымянной норвежской баржи экспедиционной командой Panzerzug Nord.

Вторая - карта местности, с указанием позиций немецких и американских войск по последним данным немецкой разведки.

С запиской на обратной стороне.

“Изучите эту карту очень внимательно, моя прекрасная Хелена. Господин обер-лейтенант живет по законам офицерской чести, но они не помешают ему вынести приговор по законам военного времени, и привести его в исполнение.

Так же, господин обер-лейтенант отказывается верить, что наши противники на восемнадцатом году войны могли сделать это. Могли сотворить такое. Что вы могли сделать подобное. Его вера в офицерскую честь распространяется и на ваших офицеров тоже.

Отчет о найденном на барже он не передаст своему руководству.

Я хочу чтобы это сделали вы.

Я так давно ничего не ждал и не хотел, но сейчас я хочу чтобы вы жили, прекрасная Хелена, и написали еще одну заметку в Нью-Йорк Таймс, о сорока семи немецких офицерах на безымянной барже.

Я знаю что вам не составит труда покинуть наш скорбный поезд неудачников. И знаю, также, что нам не составит труда поймать беглянку. Ей не удастся пройти по весеннему норвежскому лесу не оставив за собой явно читаемых следов.

Здесь, у нас, на поезде неудачников, Panzerzug Ausfalle, должно случиться что-то достаточно неожиданное, достаточно драматичное, чтобы неудачникам стало не для беглянок.

Возьмите эти две бумаги, прекрасная Хелена. В шесть утра ровно покиньте наш скорбный предел, и следуйте строго по маршруту, обозначенному на карте. Ровно в 6:15 за вашей спиной, чуть левее, раздастся взрыв. Он будет достаточно силен чтобы сбить вас с ног, но недостаточно, чтобы причинить вам заметные повреждения. Я рискую Вами, прекрасная Хелена, не имея другой возможности проложить вам путь в Итаку. Дать возможность рассказать о том что было увидено и услышано. Со мной все будет в порядке. Кочегару, который никогда не хотел быть кочегаром, больше не придется существовать. Может быть кто-то другой, кто никогда не был кочегаром, а о войне лишь читал в своих книгах, вернется в университетскую библиотеку. Прошу вас, доберитесь и в этот раз до Нью-Йорка.”

Мартовский ветер вышибал слезы из глаз, обжигал голые руки, норовил забраться под бушлат и украсть бумаги. Решительно шагающую маленькую фигурку бросило взрывной волной в снег. Она медленно поднялась, обернулась и долго смотрела невозможно светлыми глазами прямо на огонь. А потом решительно потопала сквозь снег в черный весенний норвежский лес.