Мы встретились в мае. Тогда было жарко до удушливой духоты, и нигде от этого нельзя было спрятаться. Это был день свадьбы моей матери: она выходила замуж уже в третий раз, но только теперь, кажется, ощущала себя по-настоящему счастливой. Рядом со своим новым мужем тогда (да и сейчас, впрочем) она выглядела так, словно никогда горя не знала. Муж ее мне нравился — потрясающий он человек, Илларион Викторович (как я его тогда называла, еще опасаясь обращаться по-семейственному).
До дня свадьбы я знать-не знала, что у Иллариона есть сын, мой ровесник. На свадьбе мы с ним и встретились. Он, оказалось, и сам обо мне не слышал. Он выглядел так, как подобает в его возрасте выглядеть уважающему себя юноше. Я даже нашла его вполне красивым: чернобровый брюнет с хорошо уложенными чуть длинными волосами, у него были (хотя и совершенно обыкновенные, но выразительные) зелёные глаза и тонкие губы. Только позже я заметила, что нос его чуть-чуть был кривым — немного смотрел в сторону, будто бы натужно тянулся к левому уху.
При первой этой встрече Серёжа показался мне странным, но только от личной моей непривычки. Он болтал без умолку, знакомился со всеми, с кем только мог, и то и дело говорил какие-то тосты, которые были несвязными, но полными искренности и добродушия. Он ужасно понравился моей маме своей коммуникабельностью и открытостью. Меня он этим первое время, что мы жили под одной крышей, смущал немного. Но только поначалу.
Я уступила Серёже свою комнату, потому давно хотела переехать в другую, поменьше и на темной стороне, куда солнце доходило только с закатом. А ему, он говорил, нравится, когда в комнате светло, и он, к тому же, любил выращивать разные цветы в горшках. И, едва он устроился в своей комнате, он попросил разрешения родителей на то, чтобы разрисовать белую стену в ней. Он узнал, что я здорово рисую, и скромно попросил помочь ему в росписи стены (добавив что-то вроде «если не хочешь или не можешь — ничего страшного, ты не волнуйся!»). Я согласилась, и это стало для нас с Серёжей поводом сблизиться и узнать друг о друге больше.
Помню, когда я впервые зашла в его комнату после окончания работы над росписью стены, на следующий же день, я обнаружила поверх реплики «Звездной ночи» Ван Гога, над которой мы корпели чуть не месяц, аккуратную надпись белой краской: «carpe diem». Тогда я окончательно, кажется, поняла, кто он такой.
О, он и правда жил моментом: никогда не строил перспектив дальше завтрашнего дня (хотя и о завтрашнем дне редко думал), радовался, кажется, всему, чему радоваться было можно, безумствовал на каждом шагу, и... это делало его счастливым! Я его совсем не понимала. Мне было важно всегда знать, что будет со мной завтра, через месяц, через год и через пять. Я была слишком разборчива во всем, рассудительна и прагматична, думала о последствиях и продумывала каждую деталь, до которой могла достать. И никогда меня нельзя было назвать веселой. В этом я и рядом со сводным братом не стояла. Меня все, напротив, характеризовали мрачной и равнодушной, а я вовсе не волновалась на этот счет (потому и правда равнодушна была к любым суждениям со стороны).
А Серёжа не понимал меня. Не понимал, как мне удаётся следовать поставленной задаче, не сбиваясь с пути и не отвлекаясь; не понимал, как в свои шестнадцать я уже знала, чего хотела от жизни и уверенно к этому шла; не понимал, как я могу заниматься одним делом вот уже много-много лет подряд... Хах, он не понимал также и того, как я живу в маленькой комнате, где почти не бывает солнца, где окна вечно задёрнуты плотными темными шторами, где стены черные и еще больше визуально сужающие пространство. Он говорил, я живу в каморке Раскольникова, да и сама я на Раскольникова похожа. Серёжа был прав. И он для меня, Раскольникова, стал Разумихиным, которого мне, как оказалось, очень не хватало в жизни.
Серёжа был самым настоящим солнцем! Он болтал без умолку. Болтал больше, чем молчал. Он вечно хватался то за одно дело, то за другое, бросая прежнее. Был безумно энергичным и радостным, и я, честно говоря, не понимала, откуда в нём это всё. Он был тем, о ком можно сказать, что если он любит, то любит всей душой, без остатка отдаётся. Он меня восхищал всем, что имел в себе. И он даже не подозревал, что с ним может быть иначе: он просто был таким, и этим прекрасен. С ним кому угодно было хорошо.
Я любила слушать его смешные истории о тех случаях, когда он выбирался самым чудесным образом из различных передряг, в которые влезал от характера своего. В его речи было много «слов-паразитов», он часто сбивался и перескакивал с темы на тему. Но я все равно его любила слушать, а сама себе объяснить не могла, почему.
Я помню о нем много. Серёжа плёл самые красивые цветочные венки, когда мы гуляли в поле, приезжая на дачу. О, помню еще то, что он часто заходил в мою комнату по утрам, с особенно торжественным размахом распахивал шторы на моих окнах и вытаскивал меня из постели за ноги, задорно смеясь и заставляя смеяться и меня. Ещё помню, как он вечером, каждые понедельник, среду и пятницу, забирал меня из театральной студии в центре города, в которой я училась, и мы вместе ехали домой (я заканчивала ровно в девять, и он говорил, что мне, «красивой молодой девушке», нельзя ходить одной вечером). Он часто по вечерам играл на гитаре, и я всегда приходила к нему в комнату, чтобы послушать. Играл он красиво — я подпевала. Жаль, научить меня играть на гитаре ему так и не удалось.
Мы многому научились друг у друга: он у меня — рассудительности и спокойствию в нужных моментах (я решительно не хотела, чтобы он становился похожим на меня, поскольку знала, как это в самом деле тяжело), отстаивать свою точку зрения в спорах; я у него научилась веселиться и хоть иногда отпускать свою серьезность, чтобы воспринимать окружающую среду и людей проще и легче. А еще он научил меня плести такие же красивые венки из цветов и кататься на скейтборде.