Слабый вестибулярный аппарат - это от матушки. Она с трудом переносила автомобильные поездки. Я - тоже. Лет до тринадцати.
Если ехал в автобусе (из Костромы в Ярославль и обратно) садился не у окна, а рядом с проходом, чтобы смотреть вперёд на дорогу. Тогда почему-то не укачивало.
В детском саду другие дети забирались на качели (не металлические, а простенькие - деревянная доска, привязанная верёвками к верхней перекладине), закручивали верёвки, а потом начинали раскручиваться назад, быстро-быстро. Я однажды попробовал - и сразу упал на четвереньки. В голове сталкивались какие-то огромные шары, плясали кегли, и тошнило, словно после стакана рыбьего жира. С тех пор близко к этому адскому приспособлению не подходил.
В поездах надо было покупать билеты на такие места, чтобы сидеть по ходу движения. Против хода - и любая поездка превращалась в аттракцион пыток.
Даже поездка на санях - однажды отправились к бабушке в село, была зима, дорогу чистили только от Ярославля до Тереховского, автобус дальше не ходил. Бабушка прислала сани. Меня закутывают и сажают спиной к лошади. Минут двадцать - и матушка замечает, что я белей январских сугробов. Оставшуюся часть дороги смотрел лошади под хвост; для трёхлетнего ребёнка такое знакомство с не городской жизнью было сродни кувырку, когда верх и низ временно меняются местами, но тебе кажется, что этот перевёрнутый мир - уже навсегда.
Детская тошнота – она подступала тишком, молчком, без предупреждений, без повода, словно бы сама по себе. Никогда не знаешь, что её может спровоцировать – тухлый запах или чувство голода, когда сидишь на уроке, а до звонка ещё вечность, и само это слово вызывает какой-то скользкий привкус во рту.
Или тошнит, когда начинаешь крутиться на одном месте, вытянув руки, а потом потолок смещается к полу, а пол взлетает вверх, и ты куда-то валишься, но это даже слегка приятно, потому что сам закрутился, а много лет спустя узнаёшь о крутящихся дервишах, которые всегда вращаются против часовой стрелки, и начинаешь вспоминать, а как ты крутился и отличались ли чем-то муть в голове и позывы к рвоте, когда вращение было сначала вот так, а потом наоборот. Или тошнит в коровнике, куда вместе с бабушкой пришёл покупать молоко у соседки, и та выносит трехлитровую банку, прикрытую сверху марлей, а вокруг вьются мухи, жирные и ленивые.
Детская тошнота и роман Сартра – как детская железная дорога и железнодорожная экзистенциальная тоска, опустошение початого, как век невинности и эпоха масс-медиа, как слабость и усталость. В детстве тошнило от пенки на молоке и особенно пенки на какао, тошнило от несвежего яйца, от мёда (аллергическая реакция, которая потом исчезла так же неожиданно, как и проявилась), от запаха бензина и ацетона, от болтанки в самолёте (ну-у, это со всеми случалось), от высокой температуры.
Когда детская тошнота, кисловатенькая, тянучая уступила место новым, более грубым ощущениям?
Это случилось в восьмом классе, когда мы с другом купили две бутылки портвейна, выпили полторы и вышли в рощу на берегу Чёрной речки, в ту пору ещё не упрятанной в подземное бетонное ложе. Стояла осень, голые верхушки берёз танцевали, и ковровая дорожка из тронутых первым гниением умерших во славе и золоте листьев приглашала прилечь, и ноги плохо держали, и хотелось найти то единственное место, где можно уравновесить внутренние волнения и внешние колебания, где удастся продышаться. «А ведь мы напились», - откуда-то издалека сказал друг Лёха Горлов и слова его прозвучали диагнозом и манифестом – одновременно.