Старик Минус и пёс Авокадо
Солнце начало кланяться терриконам, и скоро должно было спрятаться за ними, когда Павел Матвеевич Минус вошел во двор двухэтажного дома с небольшой вязанкой тонких прутьев, нарезанных в ближайшей к посёлку посадке. Впереди ковылял приволакивая заднюю лапу небольшой собачонка по кличке Авокадо, с кудрявой желтой шерстью, словно присыпанной ванильным порошком.
Павел Матвеевич огляделся. На лавочках возле всех трёх подъездов сидели или старушки, обсуждая и осуждая всё, на чём остановилась мысль или взгляд; либо подростки, которые смотрели что-то на своих гаджетах и смеялись. Чтобы не мешать первым и не досаждать вторым, он, почтительно раскланявшись со всеми, направился в пустующую беседку под старым ветвистым каштаном.
В молодости Минус был высокого роста, но груз прожитых лет прижал косточку к косточке, и устало опустил некогда могучие плечи бывшего военного. Несмотря на преклонный возраст, Минус не позволял себе расслабиться, придирчиво следил за своим внешним видом – каждое утро тщательно брил своё светлое, как будто подсвеченное изнутри, лицо без старческих пятен; вовремя делал стрижку своим седым густым волосам. Взгляд у него был ясный, только некогда синие глаза стали светло голубыми. Одет он был в светлую рубаху с короткими рукавами и светлые же полотняные брюки. У него был вид человека, который всегда знал своё место в жизни и цену себе.
Старик Минус сел на скамейку, на столе разложил заготовленные прутики, взял стоявшую рядом метлу и погладил голову своего пса. Он находился в том почтенном возрасте, в котором словоохотливость не является недостатком, так как необременительна для окружающих, собеседниками могут выступать самые неожиданные персонажи. Это в равной степени могут быть сосед по дому, телевизор или, как сейчас, дворовый пёс.
Авокадо был псом беспородным, но прибившись к Минусу щенком, был вовремя обучен всем командам, знал много слов и разбирался в человеческой речи. Был вежливым и услужливым: если надо, по команде мог найти Танечкин бантик или ведёрко в песочнице; потерявшуюся кепку Ванечки, а то и самого Ванечку, спрятавшегося в кустах, и тем самым заработать себе похвалу колбасную и словесную, с почесыванием холки. А ещё он был хитроватым. Вот с утра ухватил метлу, да и истрепал её, а когда Минус застал его за этим занятием, пёс, чтобы не быть наказанным, сделал вид, что заболел, смотрел жалостливо, поскуливал и из последних сил волочил заднюю лапу.
- Ну, вот, а теперь, дружище Авокадо, отремонтируем метлу, - сказал старик псу.
Павел Матвеевич начал ремонтировать метлу, и каждое свое движение объяснял собаке.
- Видишь, какой вид болезненный у метлы после поединка с тобой?! Что, братец, стыдно? Орудие труда надо содержать в порядке, - говорил Минус назидательно, - Мы ей прутиков сейчас добавим, чтоб в здоровый вид привести, чтобы голос её зазвучал весело: вжих-ших, вжих-ших. Во, наука!
Авокадо, услышав спокойствие в голосе хозяина, сразу выздоровел, улегся на скамейку рядом с Минусом и, положив голову на лапы, облегченно вздохнул, приготовившись слушать. Старик глядя на него рассмеялся:
- Ты сейчас, Авокадо, деда моего напомнил. Царствие ему небесное. Тот тоже при необходимости и хромым сказывался и косым.
Павел Матвеевич принадлежал казацкому роду, жившему с незапамятных времен в станице под Оренбургом. Его дед Минус Григорий Павлович был жалованным казаком, то есть за свою службу получал жалование. Когда началась Первая мировая война, в составе Оренбургского войска был отправлен на фронт и воевал до 1918 года. Вернулся раненым в ногу, хромал и ходил с палкой, что позволило ему ещё больше имитировать хромоту и сказываться немощным, как перед красными революционерами, так и перед белыми мятежниками. Смена власти и упразднение казачества сказалось на достатке семьи Минусов. Но природная смекалка главы семейства, который имел деньгУ на черный день, но всю жизнь прибеднялся, спасла его от раскулачивания и расправы. Он всегда твердил что «хлеб да вода – наша еда», а во время гражданской войны жаловался, что в доме «кислянка без каракальки» (щавель без кренделя). Григорий Павлович всю свою жизнь боялся завистников и, оберегая семью, всегда вдавался до хитрости. Например, семейство его в драной обувке никогда не ходило, но в новой их тоже никогда не видели. Он приноровился внешне старить обувь - по купленным себе и сыну сапогам или ботинкам жены проходил наждаком, а потом начищал ваксой или гуталином. И если любопытные интересовались новизной обуви, то слышали ответ:
-Не-е-е, это я старье вчера с чердака достал, и весь вечер тачал, а сегодня наваксил. И теперь скажи мне, что они не новые, - радостно рассказывал побасенку Григорий Павлович.
А домочадцам своим наказом наказывал тайну хранить и перед людьми не хвастаться. Такая политика в семье помогла выжить в страшный голод 1921-1922 годов. Григорий Павлович с сыном и его два близких товарища с периодичностью в два-три дня на ранней зорьке шли за несколько километров в Бузулукский бор, где ставили силки на тетерева и глухаря. Пойманную дичь там же варили, делили поровну и, возвратившись ночью, кормили тайно свои семьи. Греха людоедства избежали; чужих людей, правда, не спасали, но своих всех сберегли. Страшное время было - каждый сам за себя. К концу двадцатых годов жизнь наладилась – сын Матвей женился, родился внук Павел, но 1941 году началась война с Германией и мужчины станицы ушли на фронт.
- Как отец на фронт ушел я отбился от рук¸- признался шёпотом Минус своему псу. - Озорничал тогда много, во всех проказах заводилой был и горяч был, если что не по мне – сразу в драку лез. Укороту на меня никакого не было – от деда хромого убегал, от материнских затрещин уворачивался. Так бабка моя взяла на себя процесс воспитания, брала в руки вот такой прут да охаживала по заднице так, что на ней можно было чайник кипятить. А уж как до учебы ленив был! Бывало одни тетради на другие в портфеле менял, на том и вся наука. А потом сразу в один день изменился.
Минус замолчал, вспоминая былое. Мысль полетела быстро, а потом замерла, как стрекоза над цветком. И вспомнился тот день. Самый главный день его преображения.
2
В начале войны в Оренбургскую область были эвакуированы заводы и фабрики с Украины и Белоруси с рабочими и их семьями, а также гражданскими лицами. Тех, кто не был занят на производстве, определили в колхозы; расселили их в пустующие после голодоморов дома или на постой в дома местных жителей.
Через несколько дней в класс, где учился Павел, учительница Степанида Петровна привела девчонку: «Ребята, познакомьтесь с новой ученицей. Зовут её Серафима, - и, стушевавшись, попросила, – зовите её Фимой». Она еще чего-то там говорила, только Павел уже не слышал. Он когда Серафиму увидел, у него сердце замерло, и дышать забыл, а когда вдох сделал – закашлялся, да так сильно, что слезы из глаз, как вода из прорвавшей плотины, полились. И сквозь слёзы свои увидел: стоит тоненькая, как былинка, девчонка, светлые волосы в косу заплетены. Белобрысыми станичников не удивишь, но у этой волосы светлые, а брови и ресницы черные. Взгляд теплый, ласковый и в глубине глаз море васильковое трепещет.
И от той минуты Павел будто заново родился. Первое, что сделал, это на следующий день сел за одну парту с Серафимой. А она вроде бы и не удивилась, только улыбнулась своей ласковой улыбкой.
Фима умненькая была, все предметы ей легко давались, и Павел за Фимой тянуться в учебе стал, чтобы ровней ей во всем быть. Поначалу трудно было уроки учить, особенно задачки по математике решать, а потом понравилось, и в следующем классе он уже по всем предметам успевал. Норов его необузданный возле Серафимы выпрямляться начал. Смелость осталась, а дурь подростковая из головы ушла. Но подшучивать над ним за влюбленность все же остерегались – вдруг зашибёт.
В школе Павел рядом с Серафимой все время был, а после уроков ученики шли в колхоз взрослым помогать. На ферме за скотиной и лошадьми ухаживали, навоз выгребали; весной поля на быках пахали. Работы в колхозе много, а работники - бабы да дети.
Нахлынувшие воспоминания и чувства требовали облечься в слова и Минус заговорил:
- Тяжело всем было. Бывало, так наработаемся, что к концу дня все тело ноет, еле-еле домой плетемся. Дома жмыха поедим, кисляком запьем и на вечерние посиделки. Мой дед, как тепло наступало, выносил патефон на улицу и граммофонные пластинки Шульженко, Утесов, Рио-Рита, чтоб мы танцы устраивали. Хоть какое-то послабление от тягот жизни. Ну, а уж в танце под шипение патефона обо всем забывалось. Держу Фиму за руки, её голова у меня под подбородком, и ямкой внизу шеи чувствую её теплое дыхание и слышу стук своего сердца, которое не вмещается в моей груди.
Иногда вся молодежь собиралась за селом, чтоб у костра посидеть, песни попеть. Уж не знаю, где Фима песнопению обучалась, только пела она лучше всех. Даже во время полевых работ бабы просили Фиму песню спеть. Когда травы косили, голосок Фимы через весь луг, аж в дальний перелесок летел, иногда ей мама её Варвара вторила, иногда бабы подпевали, но чаще косили и слушали песни, которые Фима пела, старинные-былинные о любви и верности.
Квартировали тетя Варвара и Фима у бабы Клавы, сын ее на фронте был, а невестка и внуки отдельным домом жили. У бабы Клавы часто старушки собирались чайку попить, о всякой всячине поболтать, а я прибегал, чтобы Фиму увидеть, да на радостях чем-то женщинам услужить: воды наносить, дров наколоть. Испив самовар чаю из малины или смородины, другого-то не было, старушки просили Фиму: «Спой, деточка, Богородичную». И Фима тихонько так начинала: «Богородице Дево, радуйся…» или другую: «Богородице, Матерь Света…». Потом старухи крестились-молились: «Слава Господу, за все…» - и сразу как-то все правильно становилось и понятно.
А ещё могла Фима в горе утешить. Чуть ли не каждый месяц похоронки приходили на погибших мужей и сыновей. Чтобы горе разделить с ближним, одного сострадания мало, надо еще сердце чистое иметь и дух праведный. Некоторые приходили утешить, но разбередив рану душевную, в мучителей и досадителей превращались. А у Серафимы особый сердечный дар был. Ну, вот как … запомнилось мне, как матушка моя рябиновые бусы мастерила. Взяла грозди рябиновые на отдельные бусинки разделила, и собранный ряд на нитку нанизала. Вот так и Серафима слово надежды к слову веры подбирала. Да-а-а!
- Мы, парни, что в начале войны почти детьми были, за три года в росте вытянулись, повзрослели; спины и руки от работы окрепли и стали мы в соблазн девкам-перестаркам. Им бы замуж и детей рожать, а женихов по возрасту не было, все на фронте, вот и впали некоторые в бесстыдство. Смеялись перед нами зазывно, шутили откровенно. Мать за меня очень волновалась, чтобы в блуд меня не потянуло, и не был наказан ранним греховным отцовством.
- Видишь, Павел, с девками какое расслабление случилось. Строго их не суди, но будь осторожным, сыночек, со словами. Словом необдуманным кому-то надежду подашь - и свою и чужую жизнь сломаешь, – так объясняла мать свои страхи за мою судьбу.
А мне и осторожничать-то не надо было, я ведь за Фимой каждую свободную минуту как привязанный ходил, других не замечая. Однажды Фима повернулась и говорит:
- Ты, Павлуша, не позади меня, а рядышком иди.
- Да не могу я. Вдруг люди что подумают, да осудят.
- А у самого-то, какие мысли?
- Ей Богу, чистые, Фима. В них даже крапинки нет непочтения к тебе. Я дождусь, когда восемнадцать исполнится и посватаюсь тебе.
В 1944 году мы школу закончили, но остались в колхозе работать. Я – трактористом, а Фима на ферме. Планировали после войны в институт поступать. Она в педагогический, а я в сельскохозяйственный. Только планы разрушились.
В марте 1945-го Фима заболела. Девки наши деревенские ведь какие – кость крепкая, тело сильное, а Серафима была, как из белого облака рожденная. Оборвалось у нее что-то внутри от тяжелой работы. Старенький врач в станице посмотрел, головой покачал, мудрёный диагноз поставил и, извиняясь, сказал: «Простите, но медицина тут бессильна».
- Как бессильна?! А кто в силе-то, кто? – в горе и надежде допытывался я, срываясь на крик. Старенький врач с грустью глянул на меня, посмотрел вверх и скосил глаза на красный угол, где когда-то, в пору его молодости и другого времени, располагались святые иконы, помогавшие ему с божьей волею служить людям.
Фима быстро угасала, а я рядом с нею неотлучно был, только в последний день слабину дал, домой убежал. Мать с увещеваниями подошла:
- Вернись, сынок, с Серафимушкой простись. Все уж были, прощения у нее по-христиански попросили. Сходи, сынок. Не надо от горя бежать, надо смириться и пережить его.
Пришёл к Серафиме, на колени перед койкой упал, рученьки её целую: «Не улетай от меня, Серафима». А она мне тихо, из последних жизненных сил, в ответ: «Ты прости меня, Павлуша, что обещания своего не сдержу, женой тебе не стану. Когда к Господу допущена буду, о тебе просить стану, чтобы уберег тебя».
А дальше после Серафиминой смерти всё, как в тумане. Сильно меня горе накрыло. Я тогда перед иконами, то в ярости кричал и кулаком грозил, то смиренно на коленях стоял и молил, а потом смотрю на икону, а там, у подножия престола Божьего, Ангелы шестикрылые и один с лицом Серафимы. От горя, видать, мне так привиделось. Не знаю… У меня ведь, тогдашнего комсомольца, веры было ровно на бабкин подзатыльник.
3
Был ранний вечер. Минус, дожидаясь возвращения внука с работы, сидел в беседке и играл в мяч с Авокадо. Старик бросал теннисный мяч, покрытый зелёным войлоком, а пёс приносил его назад хозяину и вкладывал в руку, ожидая следующего броска.
- Здравствуйте, Павел Матвеевич, - издали поздоровалась юная соседка Марина. Она шла к своей машине, но свернула к беседке, где сидел Минус, и пошла медленно широким шагом по дорожке между клумбами. Авокадо тут же подбежал к ней и начал змейкой извиваться вокруг ног Марины. Это была излюбленная игра Авокадо и Маринки. Так и дошли до Минуса.
- Добрый вечер, Павел Матвеевич.
- Здравствуй, Мариночка.
- Привет, Авакадо. Дай лапу. Молодец, – похвалила девушка пса, когда он протянул свою лапу, погладила его по голове. – Хороший, хороший пёсик.
- Павел Матвеевич, что то сегодня только вы с Авокадо в беседке.
- У мужчин сегодня футбол. Шахматные партии отложены на завтра, - пояснил Минус.
- Павел Матвеевич, я вот спросить у вас всё хотела. Вы в войне с Германией участвовали?
- Нет, Марина, по возрасту не успел. А в войне с Японией повоевал, - ответил Минус,- А у тебя наверное, дедушка фронтовик?
- Нет, мой дедушка во время войны был ребенком и жили они в тылу, поэтому в памяти остались голод и слёзы его мамы и бабушки. А прадедушка ушёл на фронт, попал в окружение и был отправлен в лагерь Освенцим, чудом остался жив и после окончания войны выступал как свидетель на Нюрнбергском процессе. По его воспоминаниям была написана книга. Я когда читала книгу, всё время плакала. И очень страшно было, когда представила состояние безысходности, боль, страдание и мучительную смерть в газовой камере многих тысяч людей.
- Марина, мне бы очень хотелось прочесть эту книгу. Не откажи в просьбе, - попросил Минус.
- Завтра обязательно её вам занесу. Павел Матвеевич, а сколько вам лет было и как на Японскую войну попали?
- Призвали меня в армию, когда восемнадцать исполнилось, в конце апреля 1945 года, из Оренбургской области (тогда Чкаловская область), а вскоре пришло известие, что Германия капитулировала. Расстроился сильно, что в войне без меня победили. Меня и ещё нескольких станичников, потомственных казаков, отправили в Забайкальский округ и определили в конно-механизированную дивизию. В дивизию нас направили, так как мы с детства были прекрасными наездниками, владеющие джигитовкой, вольтижировкой и умеющие приручить любую лошадь.
А в ночь на 9 августа 1945 года по приказу мы перешли границу Монголии. Нам прошлось двигаться через безводную пустыню Гоби. Тяжеловато было в пустыне - песок в рот набивался, приходилось рот часто полоскать, а еще ведь и пить надо. Фляги воды, что на день выдавалась, не хватало. Первый колодец, к которому подошли, был отравлен, и те солдаты, которые успели испить воды до проверки, слегли с отравлением. В дальнейшем нас, конницу, высылали вперед для нахождения и охраны колодцев. А наше умение джигитовки - стрельба на ходу и стрельба, стоя на коне - помогло уничтожать диверсантов-камикадзе, обвязанных гранатами, раньше, чем они успевали приблизиться к нашим танкам.
Двигались стремительно по 60 километров в сутки. Действуя тремя фронтами войну выиграли за 23 дня. Потом уж, во время судебного процесса в Хабаровске стало известно, что у японцев были готовы к применению сотни килограммов смертельно опасных бактерий, которые японское командование планировало распылить над территориями Китая, России и Соединенных Штатов.
- Ну, а после Японской войны служил срочную службу в Хабаровске, по окончании которой был направлен на учебу в военное училище. Спасибо, Марина, что дала мне возможность поделиться воспоминаниями.
- Это вам спасибо, Павел Матвеевич, и за воспоминания и за победу. До свиданья.
Маринка поцеловала старика в щеку, погладила Авокадо, села в машину и, помахав рукой, выехала со двора.
Пока длилось Маринкино прощание-отъезжание, Авокадо суетился между Минусом и Маринкой, потом пробежался за машиной и вернулся назад к хозяину, с недовольством фыркая.
- Не обижайся, Авокадо, - старик погладил пса, успокаивая его, - Маринка от щедрого сердца нас вниманием одарила, улыбкой согрела и по своим делам поехала. Храни её, Господи.
- Добрый вечер, Павел Матвеевич, - донеслось до Минуса приветствие.
Оглянувшись, он увидел, как к скамейке приближается Алла Павловна, что проживала в первом подъезде. Авокадо подскочил, приветствуя гостью вилянием хвоста и радостным поскуливанием. Она погладила голову пса и угостила его куриными косточками.
- Вечер добрый. - Павел Матвеевич тут же встал и слегка поклонился.
- Вот решила составить вам компанию, если вы не возражаете, конечно.
- Присаживайтесь, Алла Павловна, сочту за честь.
- Я кухонные дела на сегодня завершила, глянула, а мои все кто с книгой, кто перед телевизором. А вы, я издали услышала, вроде как с Авокадо разговаривали.
- Признаюсь вам, Алла Павловна, я частенько с Авокадо беседую. Он все понимает и никогда со мной не спорит. Для меня, бывшего военного, такой подчиненный в самый раз.
- А в каком чине вы в отставку ушли?
- В чине подполковника. Я вначале из армии ушел преподавать в военном училище, а потом уж совсем на пенсию. Посовещались с женой и решили, что последние годы жизни проведем на родине Маши в Украине. Вот и переехали с женой сюда на Донбасс, чтобы быть рядом с младшим сыном Виктором, он у нас горный инженер.
- Павел Матвеевич, давно хочу вам сказать, что напрасно вы вменили себе в обязанность двор обихаживать. Не по возрасту вам с метлой упражняться и не почину. И куда только внук ваш смотрит? Уж простите за прямоту.
- Не извиняйтесь, я же понимаю, что вы заговорили об уборке из дружеского участия. Сейчас объясню. После смерти жены моей два года назад, Матвей попросил меня пожить у него: «Дедушка, поживи у меня, помоги в холостяцкой жизни. Защити от посягательств женского населения на мою свободу». Я с радостью согласился – тягостно мне было после Машенькиной смерти и одиноко, вот и переехал. А всей-то помощи оказалось утром кофе сварить, потому как есть у нас помощница по хозяйству Катерина Тихоновна, приходящая два раза в неделю. Вот она-то и уборку делает и готовкой занимается.
Я, знаете ли, рано встаю, а до утренней зарядки не любитель. Стал я замечать, что основную часть дня я провожу в кресле с книгой и газетой, или на диване перед телевизором, что не прибавляет здоровья. Жизнь я провел в служении, так что и сейчас не хочу, мыльным пузырем надуваясь, в самомнение впадать. Стыдно мне почивать на лаврах, дожидаясь смерти. Вот я и взялся за метлу для поддержания физической формы и жизненного тонуса. Внук поначалу сердился: «Дед, тебе что, больше всех надо порядок во дворе поддерживать?», а когда я объяснил ему свои мотивы, смирился. А уж вам скажу. Бабка моя учила: «Попал на край, а сотвори Рай». Ну, это чтоб не зависимо от того в достатке ты живешь или в бедности, но обязан сотворить вокруг себя и близких Рай земной. Чистота созидает, а грязь и мусор ведут к убыли и разрушению. Мы с моей покойной женой много по военным городкам помотались. В каких только условиях не оказывались, но первое что моя Машенька делала – это наводила чистоту и красоту. Вы вот за цветочками под окном тоже ухаживаете не просто так, а по зову души. Из желания творить.
- Устыдили вы меня, Павел Матвеевич, - Алла Павловна пожалела, что начала этот разговор.
- На такое не дерзнул бы, я это в простоте душевной говорю. Любезная Алла Павловна, позвольте и мне встречный вопрос задать. Не могли бы вы одну мою догадку подтвердить или опровергнуть? Уж как будет вам угодно.
- Спрашивайте, Павел Матвеевич. Отвечу.
- Вот только не сердитесь, простите старика, если что не так.
- Да будет вам. Спрашивайте.
- Вот запомнилось мне, что у вашего покойного мужа голубые глаза были. И у вас глаза голубые. А у голубоглазых родителей кареглазые дети не родятся. Хотя нет, не отвечайте. Еще раз простите старика.
- Правда ваша, Павел Матвеевич. Навязывать вам свои откровения я бы не рискнула, но уж если на то ласка ваша слушать, то расскажу, - Алла Павловна помолчала, собираясь с мыслями, и поведала Минусу историю своей жизни.
4
Петр женился на Алле по большой любви, но наперекор своим родителям. Бедная сирота, жившая в семье своего дяди из милости, не была желанной невесткой. Жили одним домом, и приходилось сносить Алле придирки свекрови: некрасива, нерасторопна, и ещё многие не... А, не родив за три года замужества ребенка, начала слышать от свекрови самый главный попрек - в бесплодии. Петр, жалея жену, завербовался на шахты, и они переехали на Донбасс в конце 50-х. Устроились работать на шахту, потом поступили учиться заочно. Алла на бухгалтера, а Петр в горный институт.
Поселились они в необычном месте - на терриконе, прозванном в народе «Поднебесье». Когда-то породу террикона, заброшенного за ненадобностью, дожди и снега спрессовали, а степные ветры Донбасса покрыли поверхность землёй и семенами, которые дали жизнь неприхотливым растениям. Удивительное место, похожее издали на огромный муравейник. Даже очень старенькие жители не знали, когда именно был обжит людьми террикон: «Мамка тут родилась при Николашке, дед тут родился при Алексашке».
От подножия вверх к ярусам-улицам вели ступеньки. На каждом ярусе уютными террасами располагались отдельные участки: домик, летняя кухня, сарайчик, вишня и яблонька, несколько грядок с луком и петрушкой, палисадник с маками и чернобривцами.
Алла и Петр снимали летнюю кухню у хозяев на самой верхней террасе, откуда весь Донбасс как на ладони, а ночью, если стоять во дворе, кажется, будто среди звезд паришь. Вот будто бы только они двое во Вселенной. Зимой печка, натопленная угольком, жаром дышит так, что ветер, бьющийся в окно, просится в дом погреться. Он врывается белым облаком в открываемую дверь впереди человека и надо быстренько закрыть дверь, чтобы не вымораживать свое жилище. Хорошо вдвоем с любимым, но ребеночка нет и нет.
Вскоре после обследования в больнице Алла услышала от врача о своем полном и абсолютном бесплодии, не дававшем никакой надежды стать матерью. Пока Алла горевала и проливала слёзы, Петр, втайне от жены, узнал все об усыновлении: какие документы, справки и характеристики необходимы. Потом с женой все обсудил. А для Аллы это, как в темноту лучик света проник. Она тогда так и сказала: «Муж мой, ты мне свет подарил!»
Вскоре поехали они в детский дом. Показали им, как просили, младенцев мальчиков. Уж готовы были выбор свой сделать, но тут с конца комнаты раздался жалобный писк-плач и Петр с Аллой, взявшись за руки, пошли на этот призыв. Оказалась хорошенькая девочка. Вот и ладно, будет доченька! Света. Светлана. Они хотели сразу девочку забрать, но им не позволили. Предложили приходить проведывать девочку, пока готовятся документы на удочерение. Через неделю приехали они с девочкой погулять, а заведующая пригласила их к себе в кабинет и говорит, вижу мол, что вы люди положительные, а потому можете взять девочку прямо сегодня, вот купите все по этому списку и забирайте.
- Так документы… - растерялись Петр и Алла.
- Я подготовила документы на удочерение на основании тех справок, которые у меня имеются, а последнюю донесете в течение недели. Или вы передумали? Тогда мы отдадим девочку другой семье, - строго сказала заведующая.
Это заявление заведующей, прозвучавшее как угроза, заставило пару действовать. Петр тут же сбегал в магазин и купил все необходимое для девочки. Алла хотела сама обретенную доченьку переодеть, но заведующая с воспитательницей не позволили: «Мы сейчас сами все сделаем, а вы в коридоре подождите».
Когда дома распеленали ребенка, стали понятны стремительные действия заведующей, связанные с удочерением, и плач ребенка. Все тельце Светы было покрыто чирьями, температура высокая. Петр жену с ребенком отвез в больницу, а сам помчался на шахту в ночную смену. Пока врачи за жизнь девочки боролись, Алла сидела в коридоре и плакала.
Тут санитарка с ведром и шваброй по коридору начала сновать, недовольство демонстрировать: «Понарожают, а ладу ребеночку дать не могут. Береженое дитя Бог бережет, а ты по своему недосмотру ребенка загубила». От горя и слёз Алла ничего не смогла сказать в свое оправдание.
- Пошли, – увидав, как Алла горюет, санитарка сменила праведный гнев на милость, завела Аллу в пустую палату для матери и ребенка, - занимай койку. Ребенка после операционной сюда принесут. Крещеная? – Алла утвердительно кивнула. - Молитвы знаешь? Отче наш… ко святой Троице, - увидев отрицательное мотание головой, констатировала, - плохо. Значит, молись, как сердце подсказывает. Проси Богородицу, Царицу нашу Небесную, чтоб упросила сына своего, Господа нашего Иисуса Христа оставить тебе девочку. Он-то всё видит. Все… молись, а я пошла.
- Я не знаю, как просить. Как просить того с кем незнакома? – жалобно спросила Алла.
- Эх, милая! Ты еще не родилась, а Господь уже тебя знал, и имя твое на небесах начертал. Ум свой комсомольский отринь и душа православная в тебе сама заговорит, ты только рот открывать будешь, - и вышла из палаты, шаркая ногами, бубня тихонько: «Прости, Многомилостивый, нас горемычных, веру отринувших».
Осталась Алла одна в палате в слезах и горе. Как молиться? Как просить?
Тут Алла Павловна прервала свой рассказ, так как из открытого окна ее позвала дочь.
- Извините, Павел Матвеевич, своими воспоминаниями забрала у вас столько времени. Мне уж идти пора. До свиданья.
- Не извиняйтесь. Я буду ждать продолжения вашей истории.
Прощаясь с Аллой Павловной Минус увидел машину внука, проехавшую мимо них, и пошел к гаражам. Закрыли гараж, велели Авокадо стеречь, и пес занял пост около своей будки. Дома неспешно поужинали, переговариваясь о том, о сём, а во время чаепития Матвей начал подтрунивать над дедом:
- Дед, да ты еще о-го-го! Видел я, как ты золотой монетой сиял, когда перед соседкой шпорами бряцал и медалями звенел.
- Да ладно тебе, Матвей, над дедом подшучивать! Это я уважение проявлял. Понимаешь ли, внучок, Алла Павловна относится к тем женщинам, с которыми мужчины всегда церемонятся. Вот и бабушка твоя такой была. Да-а!– этим утвердительным протяжным «да-а-а» Павел Матвеевич частенько заканчивал предложение, чтобы подчеркнуть значимость и важность озвученной мысли.
- Дед, бабушка говорила, что у вас какое-то неимоверное знакомство было, но наотрез отказывалась рассказывать. Только сказала, что ты был ранен, и она тебя лечила. Еще говорила, что почти неделю не могла рассмотреть твоего лица и это её очень заинтриговало. Таинственность придала тебе шарм, а мужество, с которым ты переносил ранение, тронуло ее девичье сердце.
- Что так и сказала? – спросил дед с недоверием в голосе.
- Ага. Расскажи.
- Не знаю, стоит ли?
- Давай, дед, колись. Делись опытом с внуком, чтоб я знал, как нужно покорить сердце такой женщины, как наша бабушка и Алла Павловна. И так. Ты попал в медсанчасть с ранением. Куда ты был ранен?
- В задницу, - тихо сказал Минус, будто кто-то мог подслушать.
- Куда-куда? - Матвей от неожиданности рассмеялся.
- Куда слышал, - буркнул Минус. - В задницу. И мне, между прочим, тогда было вовсе не до смеха. Это было мало того, что больно, так еще и унизительно.
- Ну, извини. Рассказывай, - попросил Матвей, все еще давясь от смеха.
- Это случилось, когда я после военного училища вернулся назад в свою часть под Хабаровском. Буквально через пару дней. Лейтенантские звездочки поблескивают, сапоги новенькие хромовые поскрипывают. Решил я на турнике перед солдатиками покрасоваться. Смотрите, мол, каков ваш командир. Один оборот, другой и вдруг руки соскальзывают, и я шмякаюсь задницей на, невесть откуда взявшийся, гвоздь. Гвоздь небольшой, но ржавый. В общем, оскандалился перед подчиненными; вместо восхищения и рукоплесканий вставал на ноги под гомерический смех солдат. Сразу в медсанчасть идти постеснялся, а пошел через несколько дней, когда образовался нарыв, и поднялась высокая температура. А там врач - бабушка ваша - краса ненаглядная. Ну как такой девушке причинное место показывать? Я стушевался и стеснялся, смотрел в пол, мычал и блеял. Маша же глянула строго и скомандовала: «Немедленно снимайте штаны и ложитесь на кушетку для осмотра ягодиц, а иначе я позвоню командиру части». Угроза подействовала и я…
- Стриптиз для незамужней барышни. Класс! – беззлобно вставил Матвей.
- За стриптиз я тогда ничего не знал. Когда Маша за ягодицы сказала, я вообще не на то место подумал. От стыдобы такой красный был, как рак. Потом все быстро завертелось. Ягодицу, будь она неладна, разрезали, обработали, на койку меня уложили. И лежал я неделю кверху этой самой ягодицей, терпя перевязки и уколы. Слава Богу, у меня хватило ума понять, что я стану объектом для беспощадных шуток и, предвосхитив это, сам подшучивал над собой, не жалея своего самолюбия. Знаешь, теперь я даже рад такому ранению, оно ведь стало целебной прививкой от гордыни и самолюбования. Это показало мне, что можно оказаться в ситуации, в которой тебя увидят не тем, кого ты из себя мнишь, а тем, кто ты есть на самом деле. Да-а! Но тогда из-за комичности ситуации я не имел даже малой надежды на то, что покорю сердце неприступной докторши Марии Ивановны. Вот и вся интрига с шармом.
- Ну, как, покорил? – улыбаясь спросил внук.
- Она вашей бабушкой стала, - с улыбкой напомнил Павел Матвеевич, - Ладно давай спать укладываться.
5
День сменился новым днем. Спозаранку Минус, Богу помолясь, прошелся по двору вжихая и шихая своей метлой, изображая дворника. Потом Павел Матвеевич поднялся в квартиру, попил кофейку с внуком и отправил его на работу. Чтобы не мешать Катерине Тихоновне с уборкой вышел посидеть в беседке, а Авокадо устроился в ногах. Сидели и смотрели, как машины, одна за другой, покидают свои гаражи и автостоянку; женщины торопливым шагом направляются на остановку, а потом молодежь, урвавшая для сна драгоценные минуты, теперь со всех ног мчится по своим делам. А потом домохозяйки вынесут выстиранное белье - будет двое-трое - ни будут вешать белье на веревки и переговариваться, делиться новостями, если таковые имеются, или обсуждать сериал. Всё как обычно.
Тут, нарушая привычный ход, из первого подъезда выскочил Андрей, парнишка лет девятнадцати и, подскочив к скамейке, уселся со словами:
- Всем можно, а мне нельзя. Подумаешь нельзя. Так бы и сказала, что денег жалко, - и, повернувшись к Павлу Матвеевичу, - дед, дай закурить.
- Не курю, - последовал ответ.
- И мне не советуете? – спросил с нервными нотками в голосе, с надеждой прицепиться к словам и поскандалить. Спросил и ждет ответа.
- А как хочешь. Я тут не придворный советник, - спокойно ответил Минус.
- А пса как зовут? – не унимался Андрей.
- Авокадо.
- Тю-ю. Ну, умора. Шавку безродную экзотическим фруктом назвали, – сказал парень с издевкой.
Авокадо понял, что ему выказали неуважение и, приблизившись вплотную к Андрею, чихнул ему на брюки и сразу отскочил в сторону.
В отместку за унижение Андрей выпалил:
- Вы с ним прям два сапога пара. Вы хоть знаете, что некоторые соседи вас между собой двориком Минусом называют?
- Знаю. И что?
- Скажете не обидно?
- Да чего ж мне обижаться, дурья твоя башка, если дворник я самопровозглашенный, эдакий лжедворник. Ну, вот какой-нибудь дрянной человечишка царём себя мнит, заняв в жизни копеечное место, а я в свободное время двор мету и с моей головы корона не падает. А Минус - моя фамилия!
- Дед, ты чё, гонишь что ли?- не поверил парень.
- Да как Бог свят, так и в паспорте написано Минус Павел Матвеевич, - спокойно ответил Минус.
- Ну, ни фига себе, знак вычитания в фамилию превратить! Это кто ж вам так удружил? – все еще не теряя надежды поругаться, спросил Андрей.
- Родовая казацкая фамилия? – пояснил Минус. - Я их роду-племени - казачьего. Да Минусы, если хочешь знать, даже в войне с Наполеоном участвовали. И не в знаке вычитания вовсе дело, а в том, что ты с родительницей своей поскубся, а теперь на людей кидаешься и укусить норовишь. Мать твоя, Андрюша, женщина разумная, она не станет запрет накладывать просто так, от дурного настроения. Значит, есть веская причина на то! Нечего тут истерить и ко мне цепляться, ты - студент, а не подросток. Учись адекватно реагировать на события. Даже если тебе не нравится то, что тебе сказано, от тебя зависит, как ответить. И как раз от твоего ответа будет зависеть развитие дальнейших событий. Выкладывай что случилось. А не хочешь, так ступай себе с миром.
- Ну, и тирада! Мне б такую никогда не произнести, - восхитился Андрей, - Вы, Павел Матвеевич, прям как Ленин на броневике.
- Откуда про Ленина знаешь, недоросль?
- В школе проходили. И нечего обзываться, - насупился Андрей.
- Ладно, извини. Но на будущее учти – не слушай что говорят тебе, а внимательно смотри, кто говорит. Тогда сможешь понять какую цель говорящий преследует своими рассказами. Учись слушать и слышать. Ладно. У меня времени свободного много, так что если не великая тайна, могу выслушать тебя. Давай вместе разберемся в твоей проблеме, может не всё так страшно как тебе видится, - примирительно сказал Минус.
- Ну, короче… - парень подумал и решил довериться.
Прогулял Андрюша почти весь семестр, а в современных учебных заведениях есть два пути сдачи сессии: учись или плати. Попытался наверстать учебу с наскоку, но пропусков было много, а знаний мало и не осилил. И теперь деньги, которые мама откладывала целый год на отдых, придется выложить за курсовые и экзамены по фиксированной цене, ведь у преподавателей тоже свои планы на отдых имеются. И что обидно, он ведь не один такой, другие тоже платят. А мать заладила свое: «Нельзя так. Какой смысл получать высшее образование, если знаний не имеешь и профессией не владеешь. Оплачивать чужие знания вместо твоих я не стану».
- Павел Матвеевич, меня ведь отчислят. – Горе-студент был явно расстроен.
- Права твоя мама, Андрей. Согласись, что в теоретическое познание специальности включено изучение определенных предметов, среди них нет лишних. К концу обучения полученные знания предметов выстраиваются в нашем мышлении в стройный ряд овладения профессией, т.е. работой над дипломом. Если не сейчас не справляешься с учебой в институте, то ты в дальнейшем не сможешь конкурировать на рынке труда. Разберись вначале, почему ты не справляешься с учебной программой. Если тебе не интересно, то найди свое место в этом мире. То, которое близко тебе по уму и таланту. Господь всем талант дает: кому один, а кому семь. Другое дело, что развивать его надо в себе, трудиться. Сделай своей профессией то, что тебе нравится больше всего и лучше всего получается. Зарабатывая деньги, занимаясь любимым делом, ты будешь испытывать чувство удовлетворения жизнью. Ты подумай над этим.
Они посидели какое-то время, молча думая каждый о своем предназначении.
- Павел Матвеевич, а вы в парке кованых фигур были? – решился Андрюша на дальнейший разговор.
- А как же, внучок свозил. Я оценил и восхитился.
- А я там часто бываю. И мне б так хотелось, - с глубоким вздохом сказал Андрей. - Рисунков у меня много, а вот кузнечного дела не знаю. И где научиться этому тоже не знаю.
- А что на рисунках-то? – заинтересовался Минус.
- Ну… Девушка сидит, плетет венок из цветов. Еще… Птичка на краю гнезда сидит, кормит своих птенцов. А еще, только не сердитесь, ладно? Старик сидит на скамейке, в ногах пёс лежит, в правой руке метла, он щекой к ней прижался, и то ли отдыхает, то ли задумался. Да много у меня рисунков. А хотите, сейчас я вам их покажу.
- Ты ещё тут? Скорее неси, - подбодрил старик юношу.
Андрей побежал домой и вернулся с альбомом, в котором были карандашные рисунки, приведшие в восхищение Павла Матвеевича.
- Надо же сообразить такое – я и Авокадо. Да, похожи как! А тут птица с птенцами. Интересно мне, как это будет в виде кованых фигур выглядеть!? Слушай, да я хоть сейчас о тебе хлопотать начну, - сказал Минус, - внучок старинного моего приятеля отличный кузнец. Если повезет, пристроим тебя.
Минус тут же достал телефон и набрал нужный номер: «Федя, здравствуй! Минус говорит. Ага, ага... Слава Богу!.. Да, Да!...Угу, угу… Феденька, тут около меня молодой друг сидит, очень бы ему хотелось кузнечному делу обучиться… Что?! Тебе как раз нужен подмастерье? Как удачно все сложилось! Так я ему твой адресочек дам? Когда ему подъехать? Ему бы зарплату.… Не обидишь?! Вот и хорошо! Феденька, только ему надо с матерью посоветоваться. Если они договорятся, то Андрей тебе сразу позвонит. Да, да.… И тебе не хворать».
Минус спрятал телефон в карман, помолчал немного и повернулся к Андрею:
- Ну вот, Андрюша, кажется, жизнь твоя по другому руслу потечет. Не страшно? Ведь все изменится. В институте ручка и тетрадь, там молот и наковальня. Другой ритм жизни и окружение другое. У тебя не будет времени поддерживать нынешние дружеские отношения, и часть друзей, во всяком случае, институтских, таких для тебя привычных и понятных, уйдет. Для дружбы ведь нужны точки соприкосновения. В основном мы дружим: по месту учебы, по месту работы и по месту жительства. Исчезает точка соприкосновения – исчезает дружба. Настоящей дружбе, конечно, ничто не помешает, но на ее проверку уходят годы испытаний. Сможешь пережить изменения?
- Не знаю… Когда к вам задираться шёл, точно не был готов, - признался Андрей.
- А отчего сразу после школы не пошел, например, в художественное училище?
- Дурак был. Нарисовал – выбросил, снова нарисовал. Фигней это считал и ничего не предпринимал. Вот когда кованые фигуры в парке увидел, тогда задумываться начал, но решительности не хватало что-либо менять. Как теперь матери все объяснить?
- Сядь с ней рядышком и поговори спокойно, Бог тебя вразумит. Для матери главное, чтобы ты счастливым был, с пути не сбился. Пора тебе уже часть забот с материнских на свои плечи переложить. Ну, а если она не согласится – смирись и начни добросовестно учиться.
Знаешь, Андрюша, молодость занимает очень маленький отрезок времени в скоротечной жизни, а в военное время, зачастую, и всю жизнь. Да и главные события в жизни человека связаны в основном с молодостью, как то: учеба, выбор профессии, любовь и брак, рождение детей. Благословенно каждое мгновенье. Я не приветствую разговоры, в которых старики, приблизившись к границе этого мира, хвалят былое время и свою молодость, охаивая настоящее время. На долю каждого поколения выпадают свои испытания. Одно поколение проходит испытание войной и голодом, для других испытанием становится сытость и достаток. Не верь, когда говорят: «Ваше поколение хуже». Вы не хуже нас, вы просто другие. Да-а. – старик посмотрел на свои часы как бы давая понять, что разговор окончен.
- Спасибо, Павел Матвеевич. И ещё это... ну, короче, простите, что задирался к вам. Авакадо, не сердись, - извинился Андрей и погладил голову пса.
- Ладно, Андрюша, будь здоров. Приходи, если телефончик понадобится.
Андрей ушел, Павел Матвеевич собрался сходить домой и встал уже, когда увидел бегущую со стороны сараев армянку Ануш.
Ануш попала на Донбасс после землетрясения 1988 года в ее родном Спитаке. За 30 секунд землетрясение унесшего тысячи жизней и полностью разрушило все здания. Ануш на четвертые сутки, чудом оставшуюся в живых, из-под развалин школы, где она работала поваром, достал горноспасатель из Донбасса, прибывший в разрушенный город для спасательных работ. Видимых повреждений у Ануш не было, синяки и ссадины, и уже на следующий день она помогала в госпитале в качестве санитарки. Там и нашел ее Михаил, а потом прибегал каждый день, чтобы встретиться с понравившейся ему девушкой. Но слишком уж велико было горе, пережитое Ануш - под развалинами города погибли все ее близкие: родители, братья, сестры. Страдалица долго оставалась молчалива и безучастна. А Михаил все равно приходил и рассказывал о своем шахтерском крае, о работе, о друзьях. Ануш слушала всегда отрешенно, только когда Михаил стал рассказывать о матери, отреагировала:
- Какая она, твоя мама?
- Моя мама очень добрая, Ануш. Она тебе понравится, вот увидишь. Выходи за меня замуж.
- Хорошо, выйду, - согласилась сдержано Ануш.
По окончании спасательных работ Ануш с Михаилом приехали в Донбасс. Мать Михаила встретила невестку с улыбкой, за руки взяла, посадила на диван и сама рядом села: «Доченька, дай-ка мне тебя обнять». И обняла, и расцеловала и к себе прижала. Ануш вначале всхлипнула, а потом громко зарыдала, уткнувшись в колени своей новой мамы, слезами избавляясь от горя. И проснулся разум ее для радости, и открылось сердце для любви. Поженились тихо, помятУя о погибших. Зажили размеренной жизнью, в любви родили троих детей, и жили в полном согласии. Ануш была простой, работящей, во всем под стать своему мужу; иногда шумливой, но всегда доброй, а уж в свекрови своей души не чаяла.
- Пал Матвеич, Пал Матвеич, - обратилась к нему, запыхавшаяся от скорого бега Ануш, - скажите своему собаке Авокадке, чтоб мою Кирпичика отдал. Авокадка бессовестный совсем стал, совесть где-то потерял, Кирпичика не выпускает. Пошли стыдить его будем.
Минус огляделся, но Авокадо поблизости не было.
- Пошли, Ануш, только я ничего не понимаю, - Павел Матвеевич направился к собачьей будке около гаража, выслушивая пояснения Ануш.
Ануш держала десяток курей и петуха в сарае, чтобы потчевать семью домашними яйцами. Любимицей у нее была курица с красно-коричневым оперением по кличке Кирпичик, несшая яйца с двумя желтками. Авокадо не позволял курам приближаться к своей обеденной миске, рыкал так, что куры врассыпную разлетались. Не рычал только на Кирпичика. А потом Ануш обратила внимание на дружбу между Кирпичиком и Авокадо: то увидит, как Кирпичик из собачьей миски еду клюет совершенно безнаказанно, то как они рядышком лежат. Но самое примечательное, исчезли яйца с двумя желтками. Сегодня Ануш начала разведывательную операцию и выследила-таки: вот Кирпичик подходит к миске около будки, вот клюёт, вот заходит в будку, чтобы снести там заветное яйцо, а потом начинает квохтать, возвещая о том, что она снесла яйцо. В общем, Авокадо прикормил курицу, и все это время пользовался плодами любви, поедая яйца. Возмущенная Ануш, естественно, хотела забрать изменщицу и вернуть ее, так сказать, в лоно куриной стаи, но не тут-то было. Авокадо закрыл своим телом проем и, отгавкиваясь, не допустил хозяйку к курице.
Когда Минус и Ануш подошли к будке, то увидели идиллическую картину: Кирпичик клевала еду из собачьей миски, а Авокадо уже успевший слопать яйцо дремал на солнышке. Минус хотел решить дело миром. И только начал: «Ну, Авокадо, ну, шельмец. Это ж надо додуматься до такого…», как Ануш, недолго думая, схватила за хвост курицу и прижала к себе. Курица в крик. На ее крик отреагировали одновременно петух и Авокадо. Авокадо ухватил Ануш за юбку и начал тянуть, а петух, хлопая крыльями, клевать ноги. Вырвавшаяся из рук курица тут же спряталась в единственное безопасное для нее место – собачью будку. Минус прикладывал большие усилия, чтобы утихомирить это побоище.
- Молчать. Смирно! - не выдержав скомандовал Минус. – Авокадо, место.
Авокадо отпустил юбку Айгули и сразу загородил собою свою кормилицу; петух боком посмотрел на хозяйку и пошел оказывать внимание своему гарему, а Ануш, присев на траву, поглаживала поклеванную петухом ногу и глотала слёзы обиды.
- Анушенька, не печалься. Давай я выкуплю у тебя Кирпичика. Смотри, как они с Авокадо дружат. А жить она будет с остальными курами, - предложил Минус. - Нам по-другому их не выдрессировать.
Авокадо тут же сориентировался, подполз к хозяйке своей подруги и начал, поскуливая и просительно поглядывая, облизывать ей руки.
- Все, пользуются моей добротой . Ладно, пусть будет так, - сглотнув слёзы, согласилась Ануш, поглаживая голову пса. Набежавшие немногочисленные зрители тоже выказали свое одобрение.
«Ну что ж, конфликт урегулирован, - думал Минус, возвращаясь к беседке. И тут, словно кто-то со стороны вбросил картинку из прошлого – одну из стычек, в которой довелось участвовать Минусу, на границе с Китаем зимой 1968 года.
7
Минус зашёл в пустующую беседку, занял прежнее место на скамье и, положив руки на столик, углубился в воспоминания.
На селе, если на меже двух соседних огородов стоял изначально забор, ссора не возникала из-за земли никогда. Если забора не было, то существовала вероятность того, что один из соседей во время пахоты отодвигал межу на несколько сантиметров, на следующий год ещё на несколько сантиметром и дальше… Обворованный сосед поначалу своего убытка не замечал, а спохватившись через несколько лет, начинал требовать своё законное назад вернуть, к совести взывал. Вор же украденную землю уже давно своей считал, а ему землемерами и судами грозят. Ох, что тут начиналось! Бывало такое, что соседи в спорах за землю за топоры хватались.
Так о чём это я? Ага, о Китае.
Период, когда СССР и Китай были навеки братья, длился с 1949 по 1956 год, китайские крестьяне периодически выпасали свой скот и хворост собирали на территории СССР. Когда пограничники начинали гнать крестьян с территории СССР, начинались слёзы и причитания, что они бедные. Такие нарушения границы во времена дружбы успешно решались местными властями обоих государств. Через несколько лет китайцы начали территорию своею считать, но и уже не плакали, а чужое, ставшее своим, с криком отстаивали.
Начались разногласия в политике между СССР и Китаем после ХХ съезда КПСС, на котором был осужден культ личности Сталина. Мао Цзэдун воспринял это как предательство идеалов, а с началом культурной революции в Китае в 1966 году отношения между странами вообще обострились. Молодежная организация хунвейбинов, преданная лично Мао, но никому не подчиняющаяся, начала нападать на советских пограничников. Нарушения границы и стычки исчислялись тысячами в год.
Зимой 1968 года хунвейбины устроили очередную провокацию, и воинскую часть, в которой служил капитан Минус, перебросили в помощь пограничникам.
Пока руководство огромной державы СССР решало, что делать – советские солдаты, взявшись за руки, стояли на границе с Китаем, образуя живую цепь. Хунвейбины плевали им лицо, били их в кровь палками и кулаками. Китайские пограничники не вмешивались, они тогда, как сейчас Ануш сказала об Авокадо «бессовестный совсем стал, совесть где-то потерял». А восемнадцатилетние солдаты стояли, как стена, покрепче великой китайской. Среди криков, стонов, чужой речи, всплывала урывками в мыслях, выученная когда-то по бабкиному настоянию молитва к Георгию Победоносцу:
Яко пленных свободитель...
Рядового Рябцева санитар оттаскивает от цепи, а его место занимает другой солдат.
…и нищих защититель…
Сержант Осипов упал… не понять, жив или убит.
…обличил еси мучителей…Тем же и венец приял еси победы.
И вдруг:
- Командир, ваша жена, - услышал Минус.
Оглянувшись, Минус увидел Машу бинтовавшую голову раненому. Снег кругом и кровь. Не место тут его беременной жене. Она должна быть дома с их двумя сыновьями. «Ах, ты! - он бьет кулачищем в узкоглазую морду того, кто влез на их землю и прорваться хочет к его Машеньке. А она ведь его плоть. Вот когда дед его, четырехлетку, на коня впервые посадил, а он свалился и сознание потерял, вот тогда, видать, Господь от ребра его плоть отщипнул и Машку для него создал. Точно. Как же он раньше не догадался, - еще тычок в чью-то морду, - Господи, сохрани Машку. Меня возьми, а ее сохрани».
Ближе к ночи прибыли китайские военные и оттеснили своих хунвейбинов от границы.
Когда вернулись домой, Павел начал осторожненько выговаривать жене, так чтоб ее беременную не расстраивать.
- Маш, ну зачем ты в эту бойню полезла? Не обижайся, но ты поступила безответственно. Если бы мы оба погибли – на кого бы Сашку и Кольку оставили? Они подростки, за ними глаз да глаз нужен.
- Паш, не сердись. У Саши и Коли есть бабушки и дедушки, они бы их вырастили. А моё место сегодня было там, где ты. Да и не специально я. Когда санитарные машины прибыли, я быстро собралась и с ними к вам. Муж мой, ну не я могла сидеть сложа руки, когда все мысли о тебе. А вдруг некому было бы тебе патроны подавать или рану перевязать? А солдаты?! Солдатиков твоих я почти всех по именам называю. У них кашель настоящий и даже мнимый мною вылечен. А вас всех на смерть в цепь, как овец, - в голосе жены послышались слёзы.
- Ну, ладно, не плач. Всё уже позади, моя боевая подруга, - Минус положил голову жены к себе на плечо, - насчет патронов ты это верно подметила, потому и не стреляли, - поцеловал в макушку, погладил кругленький животик, задержав руку, чтоб почувствовать, как бьется их третий малыш, прошедший в лоне матери боевое крещение.
Вскоре Минусу было присвоено звание майора и его перевели в другой военный округ. О конфликте на острове Даманском они узнали из новостей по радио.
Как давно это было. Сколько всего изменилось в мире и политике – бывшие враги снова друзья, а прежние братья хуже врагов. Старик печально вздохнул и огляделся.
- Авокадо, ты где? – позвал Минус.
Пёс тут же вылез из-под скамейки и замер, предано глядя на хозяина.
- Хватит историй на сегодня, пошли хлеба купим и пройдемся по посёлку.
Старик и пёс медленно пошли со двора, раскланиваясь со знакомыми и останавливаясь для беседы.
8
Авокадо лежал возле ног Павла Матвеевича, сидевшего, по обыкновению, на скамейке в беседке, и мастерившего для соседского Ванечки деревянного медведя. Поначалу Авокадо пытался забрать деревяшку и поиграть, но убедившись в тщетности попыток, вздохнул и, улегшись в ногах Минуса, задремал, прислушиваясь к голосу хозяина: «Ну, а потом мы, дружище Авокадо…». Павел Матвеевич не закончил фразу, обернувшись на звук приблизившихся шагов. Авокадо вскочил и радостно завилял хвостом, приветствуя Аллу Павловну, она ласково погладила пса по голове.
- Павел Матвеевич, добрый день, - поздоровалась Алла Павловна, входя в беседку. – Не помешаю ли я вам своим присутствием?
- Ну, что вы, любезная Алла Павловна, здравствуйте. Очень рад видеть вас. За вами продолжение вашей истории. Если не передумали, конечно.
- Ну что вы. Только вы своего занятия не бросайте. Уж больно медведь хорош, - сказала Алла Павловна , присаживаясь, и продолжила свой рассказ от момента, когда санитарка ушла из палаты, оставив плачущую мать одну.
Вскоре после ухода санитарки в палату принесли Светочку и пришедший следом врач начал ругать Аллу: «Мы сделали все, что смогли, но не знаю, доживет ли до утра. Как вы, мать, могли так запустить болезнь, ведь вы же видели…».
- Мы с мужем Свету сегодня днем в таком состоянии удочерили, - сквозь слёзную икоту сказала Алла. И рассказала историю удочерения Светочки.
Всю ночь, пока медсестра и врач делали Светочке примочки и уколы, Алла плакала и мысленно обращалась, то к Богу, то к Пресвятой Матери его: «Господи, я очень хотела стать матерью и побыла матерью всего несколько часов. Господи, для чего это испытание? Может для того, чтобы из-за страха потерять девочку, она, не рожденная мною, вошла в каждую мою клеточку и напитала собой. Пресвятая Богородице, может быть это для того, чтобы я поняла, как радуется мать, прошедшая родовые муки, увидев впервые свое дитя. Чтобы в мучительном ожидании её возрождения я и сама переродилась в мать? Или это наказание за то, что я попыталась обмануть природу, удочерив Светочку? Я не знаю. Господи, пусть будет так, как ты хочешь!».
Утром кризис миновал, температура у девочки снизилась и во время обхода врачи успокоили Аллу, сказав, что с её ребенком будет все в порядке. А заведующий отделением заверил, что если у родителей возникнут проблемы с администрацией Детского дома, то предоставит не только выписку из истории болезни, но еще и заключение по поводу длительности болезни ребенка.
Петр с Аллой были очень благодарны такому теплому участию врачей. Правда, все обошлось без разбирательств. Когда Петр привез недостающую справку в Детский дом, заведующая вначале приняла его с осторожностью, даже можно сказать с опаской. Но потом все же спросила: «Как ваш ребенок?»
- Хорошо, - сдержанно ответил Петр, - привыкает к новому месту.
- Всё ли с ней в порядке, здорова ли, не плачет? – осмелела заведующая.
- Светочка - здоровый ребенок и у нее теперь есть любящие мама и папа. Вам мы очень благодарны. Оставайтесь с миром, - сказал на прощанье Петр, так и не проронив ни единого слова упрека, хотя когда шёл, очень суровую речь репетировал. А потом как-то вдруг понял, что он не хочет нервного разбирательства в судах и инстанциях. Он не хочет, чтобы его любящая и нежная жена снова плакала. Он хочет тихого семейного счастья с манной кашей и пеленками. Подумав так, Петр сразу обрел мир в душе, и в этом мире их было теперь трое.
Светочке было четыре годика, когда для Аллы пришло письмо из родного поселка от двоюродной сестры Любы, с нижайшей просьбой приехать: «Сестрица моя, милая, - писала Люба, - я вот-вот умру. Если умру, не дождавшись тебя, я прошу тебя, не отринь просьбу умирающей, забери моего сыночка Колю к себе. Только тебе могу доверить свою кровиночку, зная твою незлобивость и любящее сердечко. Ты не обидишь сироту, а вырастишь вместе со своей дочерью как родного сына».
Заканчивал читать вслух письмо Петр, а Алла уже начала собираться в дорогу. Петр жену одну не отпустил, поехали на родину втроем. Сестру схоронили, родственников проведали. Но самое главное – они обрели сына трёх годков от роду. Любе тридцать лет было, когда она ребеночка без мужа родила, в попрек от родителей и в срам себе от жителей всего поселка. Так бы и жить круглой сироте Николашке в насмешках, с прозвищем байстрюк, но тётя-мама обняла, поцеловала, папа Петя на руки подхватил и к себе прижал, а маленькая девочка сказала:
- Ты – мой братик.
Пока опеку над Колей оформляли, Алла от свекрови упреки выслушивала:
- Тебя нищую мой сыночек одел-обул. А ты теперь еще своего племяша-приблуду ему на плечи взваливаешь.
А Алла ей в ответ:
- Уважаю вас, мама, за вашу прямоту, а еще: «Люблю вас, мама, за вашу правдивость», - в таком смирении и пробыла до самого отъезда.
Вот они по хозяйству хлопочут, еду в дорогу собирают, глянула свекровь на нее и говорит:
- Хороший, Алка, у тебя характер, покладистый. Вот сколько злобы я на тебя вылила, а ты ни одного грубого слова в ответ мне не сказала. Всегда ко мне с уважением. Я такого почтения от своих дочерей никогда не дождусь. Признаюсь тебе: все мои придирки всегда были от зависти, что тебе муж добрый достался, а моим дочкам - пьяницы. А может потому и достались пьяницы, что я тогда, после сыновой женитьбы, тебя сироту, в люти своей чуть со свету не сжила. Не держи на меня зла.
- Не держу я на вас зла. Мой муж добрый не сам по себе, вы его родили и растили. Петя ваш - хороший муж и отец, а потому спасибо вам, мама.
Свекровь от избытка чувств даже расплакалась при расставании.
Зажили они на своем терриконе «Поднебесье» большой семьей. С работы Алла временно рассчиталась. Уж так она настрадалась, дожидаясь материнства, что всю себя теперь отдавала семье. Любовь и счастье стали безграничными.
- Ой, Павел Матвеевич, своими воспоминаниями уйму времени у вас забрала. Простите, – спохватилась Алла Павловна, - совсем во времени потерялась.
- Не переживайте, Алла Павловна, - тут же начал успокаивать собеседницу Павел Матвеевич,- отрадно мне было слушать, как Господь все устроил: детей от горького сиротства избавил и вас за доверие промыслу Божьему, за незлобие и обходительность, материнством наградил.
- Знаете, я ведь однажды детей потеряла. И уроком мне это стало на всю жизнь, – призналась Алла Павловна.
Как-то решила Алла сделать вареники с вишнями. На нижних ветках вишен не оказалось и она, усадив детей на бревнышко под деревом, сама залезла наверх. Рвет вишни, сказки детям рассказывает. А потом мыслями отвлеклась: вот как бы они с Петром жили, если бы детей не было?! И вдруг глянула вниз, а детей под деревом нет.
Кинулась на поиски вначале по верхним дворам. Надо сказать, что недалеко от подножия террикона проходило железнодорожное полотно, по которому товарняк перевозил добытый на нескольких шахтах уголь. Как услышала Алла звук приближающегося состава – опрометью бросилась вниз но, слава Богу, детей внизу не оказалось.
Начала подниматься на террикон. Где же дети? И тут услыхала смех детей во дворе деда Еремея, знаменитого своей сахарной ватой и петушками на палочке. Зашла Алла во двор и видит, дед Еремей жженый сахар в формочки разливает, а её дети со счастливыми мордочками, перепачканными сахарной ватой, наблюдают за процессом и смеются. Поняла Алла, что детей надо крепко за ручонки держать, удерживая от детского самонадеянного «я сам» послушанием родительской воле. И в дальнейшей жизни Петр и Алла руководствовались мудростью - «Береженое дитя - Бог бережет», поучая и вразумляя детей с любовью.
- Потом семье нашей квартиру дали в этом доме и протекала наша жизнь, слава Богу, счастливо день за днем от взросления детей до рождения внуков, - окончила свой рассказ Алла Павловна.
- Повезло нам с вами, Алла Павловна, на закате дней наших в любви и почитании детей и внуков пребывать. Спасибо вам огромное за рассказ.
- Это вам спасибо, что выслушали меня. До завтра, Павел Матвеевич.
- Счастливо почивать, Алла Павловна.
На том и раскланялись.
9
Дома дед с внуком искупали Авокадо. Пёс купаться не любил, когда вели в ванну, поначалу упирался, потом смирялся с неизбежным и отдавался в руки хозяев, иногда поскуливая, иногда подвывая, но твердо зная, что после всех этих шампуней и гелей его наградят отварным мясом. После купанья и ужина дед с внуком сели играть в шахматы, а Авокадо улегся недалеко от столика, прислушиваясь к речи – вдруг он понадобится. Пса привлекали шахматы, но он вспомнил, как больно Матвей щелкнул его по носу за ферзя, которого он чуть-чуть погрыз. «А может быть это только ферзя нельзя грызть, а остальные можно… ». Чтобы не видеть шахматы и не искушаться (их много, а нос один) Авокадо подлез под столик поближе к ногам деда.
- Дед, разведка донесла, что ты сегодня не отдыхал.
- Матюш, ей Богу домой приходил, пообедал, компоту выпил.
- Не юли, дед. Мне будет спокойнее, если ты в обед будешь пару часов отдыхать лежа на диване. Я понимаю, что тебя природа наделила силушкой и здоровьем, но почему бы не помочь природе сохранить это. Дед, не обижайся, я никоим образом не хочу ущемлять твою свободу, но я эгоист и хочу, чтобы ты оставался со мной как можно дольше. И потом, ты еще не научил меня, как покорять женские сердца. Рассказывай, как завоевал бабушку. Признайся, ведь ты специально вчера увильнул, чтобы не рассказывать. Я сразу это понял.
- Так уж и специально! Хотя… Вот сыновьям никогда не говорил, как дело было, а тебе признаюсь - Маша сделала первый шаг, я бы, пожалуй, не решился. Согласись, с моим глупейшим ранением это было, как ты выражаешься, не комильфо. После выписки из медсанчасти вышла Маша на крыльцо меня проводить и говорит: «Товарищ лейтенант, свое решение пригласить меня в кино с дальнейшими серьезными намерениями предложения руки и сердца, надолго не откладывайте». Естественно меня это окрылило. Ведь к моменту выписки я влюблён был в Машу до невозможности и жизнь без нее уже не представлял. Только кажется мне, Матюша, что Маша своим женским чутьем о нас все сразу поняла и меня в отцы нашим будущим сыновьям выбрала. Конечно, цветы, конфеты и прочие аксессуары ухаживания с моей стороны, естественно, были. Только скажу по чести, боевые награды за завоевание жены мне не положены. Это ей спасибо за то, что выбрала меня, за любовь и счастье, которыми одарила.
Я, Матюша, ведь не только в Союзе служил, но и принял участие в войне во Вьетнаме. Я тогда не задумывался, действительно ли это необходимо - влезть в дела чужого государства, но всё же… Спасибо Маше за то, что лечила мои душевные раны по возвращении из командировок и за верность, которую хранила.
Авокадо лежал под столиком, дремал. Потом послышались в голосе хозяина какие-то незнакомые нотки: тревога, боль. Авокадо заволновался. Вскочил, начал тыкаться носом в колени Минуса, поскуливать, прося как бы: «Погладь меня, погладь, хозяин, и тебе сразу легче станет».
- Ты чего, Авокадо, - Минус погладил голову пса, - встрепенулся? Лежи. Все хорошо.
- Дед, по телевизору в передаче анекдот рассказали как раз о тех событиях, - начал разряжать обстановку Матвей. - Суть анекдота: америкосы окружили вьетнамских партизан и предложили сдаться, на что в ответ услышали: «В’єтнамці ніколи не здаються».
Минус засмеялся:
- Надо же, а я и не слышал этот анекдот. Ладно, пойду к себе. Доброй ночи, Матюша».
- Дед, завтра обязательно днем отдохни, иначе к штрафным санкциям перейду, - пригрозил внук.
- А, как же, всенепременно отдохну, - пообещал дед, - правда, Авокадо?
Авокадо сразу подал голос. Как бы соглашаясь или подтверждая сказанное хозяином.
Все погрузились в сон. О чём шепчет ночь в ночи? Об отдохновении от трудов. Вот и отдыхает Минус, Господу помолившись. А грядущий день – о себе расскажет.
С раннего утра Павел Матвеевичи с Авокадо прошлись по двору. Авокадо с радостным лаем загнал на дерево чужого кота и был доволен выполненным долгом, своих-то дворовых котов он знал, и относился к ним снисходительно; потом завидев Кирпичика подскочил к ней, чтобы поприветствовать подругу. Ткнулся своей мордой курице в хохолок, затем, подсунув голову под брюшко, слегка подкинул, и Кирпичик взлетела на спину Авокадо, вцепившись лапками в шерсть. Авокадо в красивом аллюре начал бегать вокруг бельевой площадки, а Кирпичик восседала верхом на Авокадо, расправив крылья, как орлица на взлете.
«Этой парочке бы в цирке выступать», - подумал Павел Матвеевич, глядя как пёс и наездница делают третий круг вокруг бельевой площадки под аплодисменты и смех женщин, развешивающих выстиранное белье и владельцев машин с автостоянки, задержавшихся с отъездом, чтобы поглазеть на показательные выступления: «Вот это дрессура, Павел Матвеевич! Как вам удалось обучить курицу?»
- Не моя заслуга. Это Авокадо ее обучил. Ангела Хранителя всем.
- Спасибо, - ответил каждый водитель, махнув рукой Минусу, выезжая со двора.
Тут послышался смех Ануш.
- Утро доброе Павел Матвеевич, - приветствовала Ануш, которая в это время кормила своих кур возле сарая.
- Доброе и радостное, Ануш. Повеселились мы, глядя на нашу парочку,- ответил Минус.
- Избаловал Авокадка Кирпичика. Вся в меня, молодец. Меня мой муж очень балует, спасибо ему, - со счастливым смехом говорила Ануш, - вот только я никак не пойму, как они разговаривают, что понимают друг дружку?
- Пусть это будет их секретом, Ануш,- и направился к своему подъезду, сказав псу:
- Авокадо, ты можешь остаться с подругой.
Но для Авокадо привязанность к хозяину превыше всего и он пошел за Минусом.
Нравилось псу будить Матвея. Этот процесс был экстремальным, требовал определенной сноровки и отваги. Матвей просыпался с большой неохотой, но Авокадо приноровился: вначале стаскивал одеяло, вцепившись в него зубами, а потом тыкался своим мокрым носом в каждую подошву по очереди, а так как Матвей не переносил щекотки, то тотчас вскакивал с криком. Тут главное было во время увернуться от тапка, и убежать на кухню под защиту старшего Минуса, готовившего кофе.
- Ну что, разбудил?
- Ав, - отвечал Авокадо.
- Молодец, – похвалил Павел Матвеевич, - а от тапка увернулся?
- Уф!
- Хвалю. На вот тебе ливеру, а суп тебе Матвей к будке отнесет. Ясно? Выполняй.
Павел Матвеевич разговаривал с Авокадо всегда медленно, вставляя ключевые слова, чтобы псу было легче уловить смысл сказанного. Ключевыми словами сейчас были: ливер, суп, будка. Чего ж тут непонятного, суп он похлебает, картошечку оставит Кирпичику. Авокадо съел ливер, зевнул во всю пасть, и лег в углу кухни.
- Женился бы ты, Матюша, - за завтраком начал разговор Павел Матвеевич, - время ведь к тридцати годам счет ведет, пора уж побеспокоиться о жене и детях. Знаешь, в храме мне одна дивчина глянулась. Ну, вот как для тебя созданная.
- Да ну! Так уж и для меня. Какая из себя? – поддерживал беседу Матвей, поедая бутерброды.
- С косой длинной и в платочке, как Алёнушка.
- Не помню, не видел – сказал Матвей.
- Да, как же ты увидишь, если редко в храме появляешься, а если приходишь мимо этой девушки то спиной, то боком проходишь, а потом стоишь всю службу в пол смотришь, - в сердцах сказал Минус внуку.
- Я, дед, в храм молиться хожу, а не на девиц засматриваться, - увидев, что дед обидчиво засопел, сразу перешел на заинтересованный тон, - Неужели тебе только косой Алёнка, то есть девушка понравилась?
- Разумеется, не в косе дело, а в деликатности ее и тихости. Вот есть девицы, ступают так, как будто свое «Я» впечатывают, мимоходом по неосторожности толкнуть могут. А эта легонько ступает, скользит, будто лебедушка, по глади озерной, чтоб никого не задеть и молитвенный настрой человека не нарушить. Свечу ставит так, что пламя не колышется. Так мне, Матюша, хочется, чтобы она со своей доброй улыбкой в твою жизнь вошла и принесла любовь в наше холостяцкое жилье.
Матвей все то время, пока дед говорил, молча слушал, потом глянул на часы и заторопился: «Ладно, дед, мне пора. Да, вечером у нас гости. Не волнуйся, цветы, конфеты и прочие аксессуары я принесу. Всё, я поехал». Матвей подошел к сидящему деду и, наклонившись над ним, громко чмокнул в седины.
- Авокадо, за мной, - Матвей взял кастрюльку с едой для пса и отбыл.
- Это же как понимать? – оставшись один, спрашивал сам себя Минус. «Аксессуары… Это ж… Ну, Матвей!» – восхитился Минус, когда до него дошел смысл сказанного внуком.
Павел Матвеевич пребывал в радостном ожидании, чтобы скоротать время до вечера, расположился на скамейке под каштаном и учил Авокадо переворотам в прыжке.
- Добрый день, Павел Матвеевич.
- Здравствуй, Дима, - ответил Минус. Павлу Матвеевичу очень нравился Ваничкин отец, шахтер лет сорока, с широкой щедрой улыбкой и добрым нравом.
- Вспомнил сейчас, глядя на Авокадо, каким задохликом он был, когда ко двору прибился. Ведь в какого умнейшего пса вырос. Талантище, - восхитился Дима очередному перевороту Авокадо. – Видели бы вы, Павел Матвеевич, как Авокадо с детьми на санках с горки зимой катался. Умора. Ванечка мой в санки сел, а Авокадо впереди умостился. И поехали вниз с горки, визжа, лая и смеясь. Потом в горку Ванечка санки за веревку тянет, а Авокадо с нижней стороны головой своей подталкивает. И снова с горки вниз с лаем и смехом. Я это вспомнил, когда Авокадо с курицей на спине гарцевал. Вам надо было дрессировщиком быть, Павел Матвеевич.
- Нет, Дима, я своей стезе рад и тому месту, на которое Господь меня определил.
- Вы всю жизнь в Армии служили?
- С восемнадцати лет. Я не планировал посвящать себя армии вплоть до момента, когда меня вызвал командир части и вручил направление в военное училище. В тот же миг я решил: «Служение Отечеству - это мой путь». А вот пока курсантом был, мог из училища вылететь в два счёта. Сколько раз в праздники лазал через забор в винный магазин, а потом выпивали не закусывая. И ведь, ни разу не был пойман. Спасибо Господу, что сокрыл грех юности моей от начальства, что исправил меня от кривизны, и я не попал в беду.
- А я Павел Матвеевич, с детства о шахте мечтал. Мой отец крепильщиком был - крепления деревянные ставил в шахтных выработках.
Пилу свою домой приносил точить. Сядем с отцом на кухне, отец газету расстелет и начинает каждый зубчик пилы обтачивать, а металлическая пыль оседает на газету. Когда заканчивал, комкал газету в плотный шар и клал его в центр сковородки. «Ну, что сынок, - говорит, - сейчас будет праздник» и поджигал газетный шар. Что тут начиналось! Газета горит и стреляет разноцветными искрами. Настоящий праздничный разноцветный фейерверк, только квартирного масштаба. Это мне, мальцу, доставляло огромную радость. Я считал, что работа – это праздник и когда вырасту, буду обязательно шахтером. Так и вышло. Работаю на шахте уже двадцать лет и каждый час в шахте мне в радость. Кстати о часах, я всё на ваши часы посматриваю, никогда таких часов как у вас ни у кого не видел.
- А, понравились! Это, брат ты мой, легендарные часы.
- Павел Матвеевич, не томите, - от любопытства у Димы в глазах лучики запрыгали.
- Это наградные часы моего отца за взятие Берлина. С этими часами интересная история связана. Рассказать?
- Я уже весь внимание, Павел Матвеевич, - заверил Дима.
- В мае 1945 года на окраине Берлина во время зачистки от засевших в зданиях единичных фашистов или небольших групп, рота моего отца обнаружила склад с ящиками, в которых находились в общей сложности 17 тысяч часов “Selza”. При дальнейшем расследовании выяснилось, что в 1940 году командование Люфтваффе заказало для лётчиков в Швейцарской фирме часы “Selza” с противоударным устройством и светящимися стрелками.
Хочу сказать, что после Сталинградской битвы, когда наступил перелом в ходе войны и наша армия начала наступать по всем фронтам, во всех частях армии начали действовать трофейные команды. Они шли за наступающими частями наряду с похоронными командами и собирали трофеи. Часы поступали в наградной фонд. Потом командование награждало отличившихся в бою наших солдат часами сразу после боя, и это была желанная награда, так как до награждения медалью можно было не дожить, погибнув в следующем бою.
После взятия Берлина советское командование трофейными часами “Selza” наградило отличившихся солдат и офицеров за взятие города, в том числе и моего отца. А мне отец вручил эти часы, когда болеть начал в 1965 году.
Вскоре по делам службы я был у ракетчиков и один из офицеров заинтересовался моими часами. За двадцать лет краска на стрелках начала отшелушиваться и с десяток пылинок были на стекле. Офицер объяснил мне, что на цифрах и стрелках нанесен радиоактивный радий. Офицер был дотошный и дозиметром проверил мои часы. Часы фонили очень сильно, но я не был готов расстаться с подарком отца. В общем, офицер этот убедил меня, что необходимо почистить стрелки и цифры, и вернул часы мне через несколько дней. Как видишь, с этими часами я дожил до девяноста лет.
- Интересная история, Павел Матвеевич. А на кой ляд этот радий вообще наносили на стрелки? – спросил Дима.
- Радий входил в состав краски. Именно он давал светящийся эффект. На советских часовых заводах начали применять краску на основе фосфора в середине шестидесятых годов, а до этого тоже применялся радий, - пояснил Минус. - Рад был, Дима, нашему общению. Пойду домой. Обещал внуку отдыхать днём.
- До свиданья, Павел Матвеевич. Спасибо за интересную историю.
10
Минус слышал, как открылась входная дверь и голос внука, приглашающего гостей входить, но остался в гостиной, чтобы не создавать тесноту в прихожей и не разрушить торжественность знакомства с невестой Матвея. Авокадо сидел рядом, как велел Минус, но поскуливал от нетерпения.
Матвей вошёл с двумя девушками. Одна из них была та, о которой Минус сегодня рассказывал внуку; вторую девушку, что постарше, тоже часто видел в церкви.
- Дед, познакомься с нашими гостьями. Это Надежда - моя невеста, - Матвей взял за руку ту, что постарше и подвел ее к деду, - Надя, это мой дед Павел Матвеевич.
- Павел Матвеевич, я очень рада познакомиться с вами. Матвей очень много рассказывал о вас и всегда с огромной любовью, - сказала Надежда приветливо улыбаясь старику.
- А уж как я рад, познакомиться с невестой внука, так и слов нет, чтоб выразить, - сказал Минус, мысленно одобрив выбор внука.
- Дед, познакомься с младшей сестрой Нади Алёнкой. Она заканчивает 10-й класс? – сказал Матвей и подмигнул деду.
«Вот интриган,- подумал дед о внуке, - мог же еще утром сказать, что выбор невесты уже сделан. Нет же, сохранил интригу до сего момента, а теперь наслаждается».
- Очень, очень рад, - теперь находясь вблизи Алёнки, Павел Матвеевич увидел улыбчивую девушку-подростка с детской припухлостью на щеках. До возраста невесты ей еще расти несколько лет. «Храни ее, Господи, в чистоте взросления», мысленно пронеслось в голове старика.
- А этот замечательный пёс - наш Авокадо, - представил Минус.
Авокадо подошел к Аленке, обнюхал ее руки. Потом обнюхал руки Надежды, лизнул правую руку, за которую держал Матвей, когда вел от машины к квартире.
- Надо же, он все понял, - удивился Матвей.
- Хороший песик, хороший, - похвалили девушки. Знакомство состоялось.
Обе сестры произвели на Павла Матвеевича приятное впечатление. Обе умны, добры, прекрасно воспитаны.
Пока молодежь накрывала стол к чаепитию, Павел Матвеевич любовался невестой Матвея. Хороша! Ах, как же хороша! Безусловно, имея перед глазами пример бабушки и мамы Матвей мог выбрать себе в жены только такую девушку. Высокая стройная, карие глаза в пол-лица. Каштановые волы ниже плеч. Чудо как хороша!
- Молодежь, откройте мне секрет вашего знакомства, - попросил Минус, когда сели за стол.
Матвей и Надежда рассказали Павлу Матвеевичу, что зимой Надежде и Алёнке было поручено отвезти в детский дом от храма рождественские подарки, а машина была в ремонте, вот староста и попросил Матвея помочь. Так и познакомились. Самое примечательное, что не видевшие или не замечавшие друг друга до поездки в детский дом, буквально через пару дней, молодые люди увиделись в вестибюле драмтеатра, и закрепили знакомство коротким общением. Вспоминали и смеялись, изображая в лицах, всё их удивление от того, как через несколько дней после встречи в театре, они в супермаркете зацепились тележками. А через несколько дней, когда из храма вышли после воскресной службы, пока дед со знакомыми раскланивался, Матвей догнал Надежду и пригласил на свидание. В процессе общения выяснилось, что у молодых много общего: религия, культура, воспитание. Воспитывались в схожих семьях: отец девушек, бывший военный, который сейчас занимается программным обеспечением, а мама врач окулист. Оба экономисты: Надежда – преподаёт в институте, а Матвей работает в строительной фирме. Музыкальные и художественные предпочтения, как выяснилось, у них одинаковые.
- Самое главное, молодёжь, что у вас притяжение возникло и в чувство сердечное переросло, - сказал Павел Матвеевич, - А вкусы и предпочтения желательны, но не обязательны для совместной жизни, уж поверьте мне.
Все закивали головами в знак согласия.
- Павел Матвеевич, - обратилась к старику Надежда, - Матвей мне говорил, что вы из Оренбургских казаков?
- Да, так и есть, - подтвердил Минус. Он обрадовался этому вопросу, заулыбался.
- Советская власть не жаловала казаков, насколько я знаю. А вы стали военным. Каким чудом? Расскажите нам, - попросила Надежда, её поддержали и остальные.
- Спасибо, что проявили интерес. Мне приятно. Отвечая на этот вопрос я, с благодарностью потомка, вспомню деда и отца.
В военное училище меня приняли потому, что отец – участник Отечественной войны у которого вся грудь в медалях за боевые заслуги, а дед мой - Григорий Павлович Минус - не участвовал в Белом движении. Он был инвалидом Первой мировой войны и не принимал участие в гражданской войне. Правда, на исходе своей земной жизни он мне признался, что причина была не в хромоте.
- А в чём? – сразу вдвоём спросили Матвей и Надежда.
- Незадолго до начала войны в 1941 году, наш сельсовет организовал встречу в клубе для школьников с нашим земляком, героем Гражданской войны, который служил у Будённого. Он долго рассказывал, где он воевал; как шашкой рубил без жалости врагов революции. Рассказывал он интересно – мы сидели, в восхищении открыв рты, как голодные птенцы, и в эти рты буденовец бросал пищу из меню диктатуры пролетариата.
Когда вернулся домой из клуба, с восхищением начал рассказывать деду о встрече с будёновцем, благо другие члены семьи были заняты по хозяйству. Но дед остановил меня, сказав, что негоже солдату хвастаться, сколько он жизней людских забрал. Уж, как случилось в бою, так и случилось, там либо тебя убьют, либо ты. Но сейчас, по прошествии стольких лет, удовольствия испытывать от пролитой крови врага грешно. Я сразу - был такой грех – в детском запале своего деда в трусости обвинил. Дед тогда разгневался и достал спрятанные боевые награды и, разложив передо мной три Георгиевских креста 4-й, 3-й и 2-й степени сказал, что гордится ими потому, что за каждой наградой – верность Отечеству и своему долгу. А в Гражданской войне не стал участвовать, воспользовавшись хромотой, потому что не усматривал для себя возможность участвовать в кровавом месиве, которое учинили Красные и Белые. Потом мы с дедом помирились.
Надо сказать, что когда услуги казаков не были нужны в войне, против них лютовали и Пётр Первый, и Екатерина Вторая, и Александр Второй. Об этом много написано и я не скажу вам ничего нового.
Большевики в своё время жестоко расправлялись с казаками, находя для своих преступлений оправдания. Дело в том, что казаки в войну воевали, а в мирное время поддерживали порядок в государстве. Например, разгоняли демонстрации, применяя нагайки. Нагайка серьезное оружие - это хлыст из переплетенных кожаных полос со шлепком на конце (такой кармашек для камешка). А теперь представьте, как казак на лошади с высоты двух метров, в пылу стычки с демонстрантами, да с размаху бьёт нагайкой по плечам, по рукам, а если не успели прикрыться, то по голове.
- Дед, не думаю, что нагайка хуже резиновой дубинки, слезоточивого газа или холодной воды из брандспойтов, - сказал Матвей.
- Ну, тут можно сказать, что каждая власть в мире защищает себя теми средствами, которыми располагает. Я так думаю, что революция бы не состоялась, если бы царское правительство расправлялось с революционерами теми средствами, которые использовали большевики для уничтожая несогласных с диктатурой пролетариата.
Жестоко расправилась советская власть с казачеством. А после войны, сняли музыкальный фильм о казачестве с сельскохозяйственным уклоном. Ой, да что это я разошёлся? – удивился сам себе Минус. - Барышни, простите, что увлёкся темой.
- Нам интересно, Павел Матвеевич, - заверила его Надежда, а Алёнка закивала головой, подтверждая слова сестры.
- На тему казачества мы в другой раз побеседуем. Лучше скажите мне, определились ли вы со свадьбой?
- Нет еще, дед. Вначале мы организуем всеобщее знакомство, – ответил Матвей.
Вскоре гостьи откланялись, и Матвей повез девушек домой.
Оставшись один, Павел Матвеевич, сел в своё уютное кресло и поглаживая голову Авокадо, вспомнил: как он когда-то привез Машеньку к своим родителям; как радовались они их счастью; как плясали на свадьбе, даже дед танцевал, невзирая на хромоту. Как недавно-давно это было. Он так отчетливо все помнит: как щемит сердце от любви к Машеньке; помнит, что волосы мамы пахнут травой, а у отца сильные руки. Помнит, после военного училища его напутствовал отец, чтобы честь офицера хранил. Как бы тяжело не приходилось, страху не поддавался, от действий офицера зависит жизнь солдат.
Помнит бабкину науку: «Божьи заповеди исполняй, внучок. А если случится упасть, поднимайся и иди. Господь увидит твои старания и поможет».
Минус встал перед иконами и, осенив себя крестным знамением произнёс:
- Спасибо тебе, Господи, что выхватил меня из небытия и привел в бытие, дав родиться в доброй семье и родить добрых сыновей. Спасибо тебе, Господи, что хранил меня на путях моих; исправляя и направляя меня, привёл к долголетию и я увидел своих потомков.
Спасибо тебе, Господи, за всё!