Недавно мне повезло ухватиться за общие слова Флоренского о сознательности работы иконописца. Они подтверждали определение прикладного искусства как сообщения о в общем-то знаемом. Я к нему пришёл логическим путём, отстаивая определение неприкладного искусства как средства общения подсознаниями. Отстаивание – из-за того, что не могу пробить учёное сообщество применить оба определения с целью возвысить более тонкое неприкладное искусство.
Так пока Флоренский писал о сознательности иконописи вообще, всё было хорошо и понятно. Не бытовой мир икон требовал небытового изображения, имя в виду, что в быту мы имеем дело с прямой перспективой и кое-чем другим, соответственным.
Святой апостол Прохор с апостолом Иоанном Богословом были взяты для примера изображения видимости одновременно груди и спины. Невероятица того, что Бог Иоанну показал, понималась соответствующей невероятности видения груди и спины.
Но вот Флоренский взялся объяснять подробнее, почему св. ап. Прохор изображён так. а не иначе, и получилась загвоздка. Я долго не мог найти репродукцию, чтоб Прохор сидел в профиль и чтоб было «лицо дано в почти прямом повороте, обернутое влево и поднятое вверх, по направлению к Богослову» (http://philologos.narod.ru/florensky/fl_space.htm#_fl80).
Все другие были с опущенными лицами.
А в чём был перец толкования Флоренского (производимого, наверно, по памяти и без указания, о какой именно иконе он пишет)?
«Прохор изображен тут сидящим в пещере и записывающим слова Евангелиста. Он согнулся и направлен в правую сторону изображения, так что тело его представлено профильно. Но лицо дано в почти прямом повороте, обернутое влево и поднятое вверх, по направлению к Богослову. Таким образом в рисунках Прохора соединены по крайней мере два противоречивых ракурса, вследствие чего на изображении видны одновременно спина и грудь, равно как и в рисунке головы соединяется поверхности гораздо больше, чем сколько это может быть видимо при перспективном изображении. На невнимательный взгляд, фигура Прохора покажется сперва горбатою и вывернутою…» (Там же).
На внимательный – иначе:
«Мы видим теперь фигуру… с сильным движением, фигуру посредника между словом Евангелиста и хартией, на которой это слово записывается. Прохор обращен вниманием, а потому и лицом, к Евангелисту, исполнительною же волею – к записи, и потому сюда – всем телом, служащим воплощению в письмене священного повествования. Смысл фигуры Прохора – именно в его посредничестве, в его службе как орудии, и потому движение к Евангелисту и к бумаге, то и другое совершенно необходимо, чтобы передать средствами изобразительного искусства значение этой фигуры. Прохор, спокойно пишущий, был бы сам по себе, отпадал бы в художественном восприятии от Иоанна Богослова, и связь давалась бы тогда не самим восприятием, а литературно, т.е. условно в отношении самого изображения, внешним в отношении его сюжетным знанием данной иконы. Мы тогда могли бы отвлеченно знать, что Прохор – ученик Богослова и что он пишет не свое, а свидетельствует Иоанново; но мы отнюдь не видели бы этого своими глазами, а видели бы как раз обратное. В настоящем своем виде икона, независимо от того, насколько мы знаем ее сюжет, свидетельствует нам, нашему зрению, что Евангелие от Иоанна написано Иоанном, а не Прохором, хотя и Прохоровою рукою; а тогда она свидетельствовала бы обратное, вопреки своему сюжету» (Там же).
Я подчеркнул слово «художественном». Зачем?
Затем, что вместе с новым подразделением искусства на прикладное и неприкладное я хочу, чтоб стало иначе применяться слово «художественный». А именно – как относящееся к обслуживанию общения подсознаниями. Для общения сознаниями пусть применятся определение «эстетический», в смысле – экстраординарный. Здесь, в иконах, смысл нездешности, выдержанности стиля. А «художественный» пусть применяется тогда (и это редкие случаи {чему мы и видим подтверждение с опущенным лицом Прохора в большинстве икон}), - слово «художественный» пусть применяется тогда, когда вмешивается подсознательный идеал христианства – благое для всех сверхбудущее.
Все иконописцы пишут по канону, как принято. А одного озаряет лицо Прохора поднять к Иоанну. Потому что он до глубины души верует. А остальные – так, как все: годится – молиться, не годится – горшки покрывать, как написал Белинский Гоголю. Даже у Даля:
«Не годится богу молиться, годится горшки покрывать (дразнят суздальских богомазов)» (https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/dal/08.php).
То есть и в прикладное искусство может прорваться эхо неприкладного, выражающего подсознательный идеал автора. Что я предлагаю считать сверхценным для светского общества, в котором церковь отделена от светского государства.
7 августа 2020 г.