Женщина проснулась от того, что ласковый солнечный луч щекотал ее ресницы и целовал ее брови. Она прикрыла лицо рукой, улыбнулась и открыла глаза.
Как давно она не слышала такой тишины. Сколько времени она просыпалась только от звонкого голоса Дюймовочки, распевающей свои утренние песни.
Женщина запахнула халат и вышла в гостиную, где на круглом столе из розового дерева уже давно стояла крошечная колыбелька. Но сейчас ореховой кроватки не было. Было только широкое блюдо, в котором плавал размокший лепесток тюльпана, да под двумя мокрыми веслами из белого конского волоса остались на полированной поверхности стола два блеклых выцветших пятна.
Женщина заглянула за ширму из тончайшего китайского шелка, которую крошечная девочка не могла сдвинуть сама, так тяжела была для нее хрупкая и воздушная конструкция. Но за ширмой колыбельки тоже не было. Стояло только зеркало в резной оправе, перед которым так любила красоваться Дюймовочка.
Как только стало понятно, насколько грубо обычное зеркало для нее, женщина заказала у ювелира лист тончайшего полированного серебра, отнесла его к лучшему краснодеревщику города, и он сделал для него самое тонкое плетеное обрамление. Полторы тысячи скиллингов заплатила женщина за эту красоту ради тонкого смеха маленькой девочки.
Еще в полторы тысячи обошлась работа лучшей белошвейки города, что сшивала тончайшими нитями платья из нежных лепестков вьюнков и ирисов.
Дюймовочка быстро изнашивала свои платья, и белошвейка все приветливей и приветливей встречала на пороге свою щедрую заказчицу.
И вот сейчас увядающие одежды одиноко колыхались от дуновения ветра из раскрытого окна. А Дюймовочки нигде не было.
Женщина задумчиво вынесла миниатюрную ночную вазу, выписанную у мастера из Флоренции, вылила зацветшую от упавших в нее лепестков воду из блюда-озера из старинного фамильного сервиза, поставила себе вариться кофе.
Уже много месяцев она не чувствовала, как раскрывается в кипятке аромат свежемолотых арабских зерен. Пряный, тягучий, густой - он был слишком резок для нежного носика маленькой девочки из ячменного зернышка.
Она с трудом распахнула то закрытое много месяцев окно, что выходило не в тихий сумрачный сад, а на пыльную солнечную улицу. В комнату ворвались призывные крики зеленщика и точильщика ножей - привычные, но подзабытые городские звуки.
Беспокойство за судьбу Дюймовочки мешало женщине наслаждаться и вкусом и ароматом кофе и буйством городской насыщенной жизни.
Она вышла с фарфоровой чашечкой на крошечный балкончик и всмотрелась в тот дальний и темный закуток улицы, где она купила свое ячменное зернышко. Старуха колдунья как раз открывала ставни. Женщина поспешила к ней.
- Дюймовочка пропала! - закричала она, едва дойдя до пахнущей травами и бальзамами лавки, - уже с самого утра не могу ее найти.
- Совсем пропала или из дома пропала? - улыбаясь спросила ведьма.
- Да какая ж разница? - чем больше женщина спрашивала, тем сильней она беспокоилась о крошечной девочке. И ей стало немного стыдно за ту утреннюю чашку кофе.
Но старая колдунья уже протягивала ей глиняную кружку ароматного густого напитка и нежную булочку с хрустящей корочкой сверху и комочком свежего масла внутри.
- Ты хотела дочь, у тебя появилась дочь, - немного ворчливо говорила ей знахарка, - теперь она выросла и улетела.
Старуха задумалась, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, и поправилась:
- Пока не улетела, но улетит. Попозже.
- Но не случится ли с ней беды? - испуганно спросила женщина.
- Случится, - утвердительно кивнула колдунья.
Кружка выпала из ослабевших рук, женщина подхватилась бежать, но старуха ее остановила.
- То ее беда, за которой будет ее счастье.
- Но будет ли?
- Будет, - белозубо улыбнулась старуха и женщина ей немедленно поверила.
- А увижу ли я Дюймовочку еще?
- Непременно! - рассмеялась колдунья, - счастливую и совсем взрослую!
Тянулись дни и недели. Раннее свежее лето сменилось жарким зенитом, потом пошло на спад. Ночи стали прохладными, а дни всего лишь теплыми.
Женщина по-прежнему варила себе по утрам крепкий кофе, покупала у булочницы на углу нежные булочки с душистым маслом, а потом обязательно протирала серебряное зеркало, да перестилала лепестки в ореховой колыбельке. Но блюдо-озеро давно заняло свое место в фамильном сервизе, а хмурый краснодеревщик заново отполировал круглый стол из розового дерева.
Наступила осень.
Приходил трубочист и прочистил камин к холодам. Женщина венчиком смахивала неизбежную сажу с кремовых портьер и думала, что бедная Дюймовочка бы сейчас расчихалась от пыли и спряталась бы за ширмой от громких песен трудяги-трубочиста.
Вот первый раз с весны она растопила камин. Пламя отражалось в матовой поверхности зеркала, что стояло теперь на туалетном столике у женщины. От тепла очага снова запахли летом и садом сбереженные платья из лепестков лилий и вьюнков. И не надсадная боль, а щемящая грусть обволокла сердце доброй женщины - где-то сейчас ее маленькая дочь? В тепле ли?
Трескучие морозы сковали мелкую речушку в саду, где всё лето на все лады распевали свои песни упитанные жабы. При свете свечи женщина штопала свою шаль и подслеповато втыкала иголку в игольницу из ореховой скорлупки, бывшей некогда колыбелькой. Из этой шали она думала скроить теплую шубку Дюймовочке, но вышло совсем иначе. И теперь она зябко укутывала свои ноги в пушистый плед и в завываниях метели чудился ей нежный девичий голос, распевавший чудесные песни весной на ее подоконнике.
Где-то сейчас ее крошечная Дюймовочка? Сыта ли?
И вот наступила весна. Под самой крышей квартиры доброй женщины свили себе гнездо прекрасные ласточки. День-деньской хлопотали они по хозяйству, все обустраивались и пели “кви-вить! Кви-вить!”
И женщина оставила им на подоконнике остатки пряжи и мягкий пух, что раньше наполнял ореховую колыбельку, а теперь лежал без дела.
И вот в гнезде наступила тишина, а затем она сменилась гомоном и суетливой заботой родителей о своем потомстве. Женщина перестала пить кофе у этого окна - а вдруг крошкам-птенчикам будет неприятен аромат арабских свежемолотых зерен?
Все с большей и большей грустью вспоминала она прошлую весну. И губы помнили твердость и нежность нераскрытого бутона, за которым скрывалась Дюймовочка. И уши все слышали и слышали смех и песни маленькой девочки. А сердце чувствовало нежность и заботу, с которой женщина и заказывала платья, и мастерила ширму, и выбирала узор для обрамления зеркала. И вид иглы в золоченной ореховой скорлупке причинял женщине невыносимую боль утраты.
Одна только старая колдунья питала ее надеждой на встречу и на счастье ее дочери. Но миновало и лето. Безжалостный ветер срывал не совсем пожелтевшие листья с садовых деревьев, гнул кусты и стебли поздних осенних цветов.
Ласточки готовились улетать на юг. Женщина смотрела на выросших на ее глазах птенцов и скорбная складка опустила уголки ее губ к подбородку. Посуровели добрые и теплые глаза, сжались в сухие кулаки ловкие и нежные пальцы. И пушистая шаль перестала согревать согбенные плечи печальной женщины.
В один из зябких дней, когда она уже собиралась до весны захлопнуть окно, выходящее в сад, она увидела, как на сырую ветку уселась ласточка со своими детьми. В последний раз решила женщина полюбоваться на ладных и нарядных птичек, как вдруг на спине одной из них она увидела взметнувшиеся светлые кудри Дюймовочки!
Маленькая девочка держалась за черное оперенье и махала рукой своей матери.
- Дюймовочка! - вскрикнула женщина и кинулась на подоконник, но птицы уже набирали высоту.
- Прощай, матушка! - раздался звонкий голос в вышине хрустально-синего осеннего неба, - я улетаю с милой ласточкой в теплые края!
- Ты будешь там счастлива? - кричала вслед дочери женщина, - ты же будешь там счастлива?
Серебряная россыпь знакомого смеха стала ей ответом.
Все выше и выше взлетали черные росчерки ласточек, все свободней и легче становилось на сердце у осиротевшей матери. И за болью от взросления дочери поселилась в нем робкая надежда на ее счастье.