К концу года Аня нарушила все три своих железных, никогда и ни за что нерушимых правила.
И первое правило было не врать сестре. Аня звонила ей и говорила: "У меня всё хорошо. У меня всё замечательно."
Они рассказывали друг другу несмешные истории и вымученно смеялись. Обсуждали работу, погоду и другие важнейшие темы. Аня спрашивала как дела у сестры. Та отвечала: хорошо. И тоже скорее всего врала.
В итоге они перестали созваниваться совсем. Разговаривали только через маму, которая уже давно привыкла им врать, что все хорошо, но ей перестать звонить они не могли. Возможно у мамы было своё нерушимое правило и Аня продолжала традицию круговорота "всё хорошо врак" в отдельно взятой семье.
В тот год она приходила домой поздно и высматривала свет в окнах на восьмом этаже. Но каждый раз в них отражались только уличные фонари, а внутри поджидала темнота. Иногда ошибалась с подсчетом и десять секунд, пока приходило понимание, что это ошибка, стоили тех глухих ударов сердца, после которых сложно дышать.
Аня ходила по пустым комнатам и очень злилась на себя. Включала везде свет, оставляла бормотать телевизор и совершенно не могла заняться хоть чем-то созидательным.
Вечера наполнялись бесконечно вскипающим чайником и десятком окурков. Аня следила за людьми с балкона. За бегущими мамами с детьми, за неторопливо прогуливающимися собачниками, за огромными тетушками, переваливающимися с бока на бок, с такими же огромными сумками. У них была жизнь, у неё - два больших прочерка паузы.
Второе незыблемое правило было не флиртовать с коллегами. А точнее не давать этому флирту перетекать во что-то большее.
С юности Аня привыкла достигать равновесие расчищением пространства. Помыть пол, протереть пыль, выкинуть лишнее. В тот год ничего не помогало.
На встречах с коллегами, нашелся другой, более спорный способ достичь равновесие.
Аня гладила чужие пальцы под столом на общих встречах и трепетала, как в первый раз, ожидая посмотрит ли на неё, возьмёт ли за руку, посмеётся ли над её шуткой. Со встреч уходила не одна, и все понимали в чем тут дело, но молчали. Потому что это было её дело. И потому что Аня была не совсем свободна.
Она надеялась, что не совсем свободна и эта малость с руками под столом останется только в её памяти. И одновременно надеялась, что всё станет известно одному конкретному человеку. Может тогдп уже хоть что-то произошло бы. Может уже хоть что-то поменялась в этом затянувшемся круге вскипающего чайника и наблюдений с балкона за спешащими домой людьми.
Но пока она гладила другие пальцы под столом и целовала уголки других губ. И это было сродни десятку окурков и на три раза вымытых полов под вечер.
Третье несокрушимое правило Аня нарушила в тот вечер, когда окна на восьмом этаже были полны света и в них совсем не отражались уличные фонари.
Она зашла домой и с порога заявила, что хочет есть. Что пошла к чертовой матери вся эта диета и ерунда с едой после шести. Что пусть те, кто хочет, будут худыми. А она хочет пельменей. С майонезом. И большим ломтем хлеба. И колбасы туда. И побольше!
Потом вымыла руки, надела домашние тапочки и спросила: "Поговорим?".
Её обычный вечер в том году заканчивался посреди ночи, когда сонная Аня вставала с огромной кровати и шла встречать мужа у порога. Шутила про себя, что хоть кто-то должен в этой семье работать, и ложилась рядом с мужем, делая вид, что не замечает чужой запах. Мучительно хотела, чтобы он обнял как год назад и сказал какую-нибудь глупость перед сном. И пыталась уговорить себя, что это всё бред. Что ей кажется. Что он просто устал на работе и у них всё хорошо. А потом обнимала его спину и это был единственный момент близости за весь день.
В тот вечер горящих окон Аня нарушала своё третье правило. Унижалась, умоляла, плакала. Шантажировала, смеялась, била бокалы о пол.
Аня нарушала своё третье правило еще долго после.
Но это не помогло. Это никогда не помогает.
В тот вечер муж ушел от Ани.
А на следующий день она, наконец, позвонила сестре.