В алтайской деревне Новопокровка, или "Покровочка", как ласково называла её моя мама (она там родилась) я побывала в детстве всего два раза: в 4 года и в 8 лет.
Первую поездку я, пожалуй, не запомнила: мала была. Только гул маленького самолётика-"кукурузника" и то, как я под этот гул громко-громко пела, но даже сама себя еле слышала. Запомнила именно это, потому что впервые летела на самолёте. И ещё - поля, которые переливались разными оттенками зелёного и жёлтого, словно море, колышащиеся от ветра и время от времени закрываемые тенью от облаков. А между полями , блестя под солнцем, извивались змейками реки и речки и дороги. Эта игра свето- тени и вольного ветра навсегда запали в душу.
В самой деревне мне запомнились из первой поездки овечки с метками на ушах (у каких-то в ухе дырка, какие-то помечены краской...), степенные, огромные коровы с чёрными пятнами на боках. А ещё я бегала там босиком! Потому что всюду была трава (не асфальт!), мама называла её "травка-муравка". А дороги и дорожки покрыты мягкой пылью, в которой тонули ноги, и она была такая нежная и горячая.
Вот пишу сейчас и подумалось, что, наверное, трудно всё же разграничить, что из какого возраста запомнилось... Всё смешалось. Ведь уже почти полвека минуло. Буду просто писать, что запомнилось из тех двух побывок у бабушки с дедушкой.
А помнится, как оказалось, многое. Вот приехали мы уже, мама, как это она любила делать, не стала телеграммой предупреждать о нашем приезде. Идём по деревне, со всеми встречными (их совсем немного) "здоровкаемся", встречные радуются: "Маруськ, это ты? А это Петька? А это детки?" - ну, в таком духе. Потом зашли в сени, там прохладно и полутемно. Тихо, "крадучись" (ох, и затейница была моя мама!) открыли громоздкую дверь в "Избу" ( с ударением на И) - полумрак и тишина. С печки свешивается голова бабушки: "Маруськ, ты что ли?" Из горенки выходит дедушка с широкой улыбкой и распахнутыми объятиями. Все обнимаются, целуются! Ура! Разбираем гостинцы, устраиваемся.
Дом не очень большой, в две комнаты. Главная комната с большой русской печью слева от входа, напротив печи - большая деревянная кровать, за печкой - кухня с буфетом, маленьким столиком и полками на стене, напротив входа, между окон на противоположной стене - обеденный стол, основательный, старинный. По обе стороны стола длинные лавки, покрытые половиками. На полу тоже половики. В правом углу - маленький иконостас; иконы тёмные, наверное, очень старые, покрыты вышитыми рушниками.
Очень хорошо запомнились сени, просторные, полутёмные и прохладные. Там был огромный ларь с зерном для кур, уток и гусей. Мне разрешили их кормить. Я зачерпывала из ларя в деревянную миску зерно и выходила во двор. "Цыыыпа, цыпа, утя, утя" - звала я многочисленных пернатых, они прибегали и с жадностью, очень быстро склёвывали всё, что я им щедрой рукой рассыпала. Потом бабушка показала, что рассыпать нужно не из миски, а из ладони, щепоткой.
Живности во дворе было много: кроме пернатых, поросята со свиньёй, корова и две лошади, ещё пяток овец и баран. По двору бегали множество жёлтеньких цыплят и утят. Я их так тискала от нежности, что нескольких задушила. И получила от маманьки подзатыльник и по "жопе".
Зато поросяток я накормила тыквами и кабачками, что было запрещено: у них открылся понос, и бедные поросятки обосрали весь закут, в котором находились со соей маткой. Да и теперь нужно было ждать новых завязей тыквы и кабачков.
А тыкву бабушка вялила на русской печке. Не отличишь по вкусу от вяленых бананов и дыни. Мы этой вяленой тыквы потом привезли ещё домой, и я угостила своих подружек во дворе.
А в каком же восторге я была от чердака! Там за ненадобностью стояли сундуки, прялки, деревянные бочки, ещё множество незнакомых для меня тогдашней предметов. А прямо из чердачного окна открывался такой великолепный вид! Сначала - огромный огород, картофельное поле, ещё один огород с подсолнухами, с другой стороны большущий сарай, где жила вся "скотина", от него не вдалеке - бахча с тыквами и арбузами. За картофельным полем лес и озеро. Я представляла себя снова в самолёте - таким грандиозным всё это мне казалось с чердака.
А запахи!!! Деревня вообще пахла совсем по-другому, нежели наш промышленный, загазованный Новокузнецк. Не было ни одного знакомого запаха!
Сам воздух состоял из запаха трав, воды, свежести. Рядом речка, озеро, лес. Да и горы не совсем далеко: Алтай всё таки, хоть и не Горный.
В доме пахло керосиновой лампой, лампадным маслом, деревом, сухими травами. В сенях пахло зерном, творогом (бабушка его там делала), деревом опять же. Крылечко тоже пахло по-своему: хлебом, солнцем, семечками, которые мы с мамой, сидя на нём вечерком, лузгали. А рядом сидел дед Тимофей и жёлтыми от махорки пальцами очищал от скорлупы для меня большие серые семечки и что-то рассказывал хрипловатым голосом, а мамка смеялась... Махорку, кстати, дед Тимофей выращивал у себя на огороде.
А вот в "сараюшке", где не только обретались животные, но и висели хомуты и сбруя для лошадей, стояли разные орудия труда: небольшая соха, грабли, вилы, лопаты был запах совсем особый, ни на что не похожая смесь навоза, пота, земли, силоса, овса и травы. И сам сарай, высокий, просторный и пронизанный лучами солнца, проникающими сквозь щели, имел терпкий и запомнившийся на долгие годы запах. Теперь я уже лишь еле уловимо могу его припомнить...
Между сараем и домом был колодец. Глубокий, как мне тогда казалось. Я свешивалась в него почти до половины туловища и громко "гукала": ГУ! мне отвечало эхо: ГУУУУ!!!! Казалось, что кто-то весёлый, но несмелый сидит там. Наверное, ему жарко и потому он сидит в колодце, думала я тогда. Ещё я видела на поверхности колодезной воды звёздочку, которая колыхалась и сверкала оттуда то ярко, то еле различимо.
Спала я на русской печке, на колючем (даже через простыню) овчинном полушубке. Было так тепло и пахло овечкой и вяленой тыквой, которая в полотняных мешочках лежала здесь же. От переполнявших меня впечатлений я подолгу не могла заснуть, а потом незаметно проваливалась, так что утром меня было не добудиться.
Ещё одно очень яркое воспоминание: мы поехали на сенокос. Дед запряг одного коня в телегу, набросал в неё побольше сена, меня туда забросили, села мама и папа, дед сел впереди и взялся за вожжи. Ехали мы долго, так мне показалось. Телегу почти не трясло. Я лежала на сене на спине и смотрела на облака.
Они были совсем низко, большие и серые; мама сказала, что будет дождь, а мы сено грести собрались. Больше я ничего не помню: доехали, или всё же дождь начался, и мы развернулись - не помню... Только запах сена, низкие облака, тряску... Наверное, я просто уснула! После этой поездки мы с мамой и папой пошли на речку Ануй. Мама умела плавать только по-собачьи, папа с лёгкостью переплывал эту речку и махал нам ручкой с того берега. Ну, а я, цепляясь за кусты ракиты, бултыхалась вдоль берега. И так было мне хорошо! Деревенские ребятишки ныряли и прыгали с берега, создавая брызги высотой с ракиту.
Помню, как больно боднула меня корова, которую я встречала с пастбища. Просто я неосторожно повернулась к ней спиной , а в руках у меня был длинный прутик, - вот из-за этого прутика она меня и боднула: предупредила, чтобы я её не хлестнула.
Запомнилось мне гостеприимство и радушие родни, Неретиных, маминых тётушек и двоюродных братьев и сестёр. Сначала застолье было у бабушки и дедушки. Пили тогда не много, зато много пели и плясали. Ах, как же пела моя мама! Она так высоко выводила своим голосом верхние ноты и протяжно заканчивала музыкальные фразы. В любой песне за столом она солировала. Нас, ребятишек быстро покормили и отправили со сладкими пирогами с черёмухой (они мне совсем "не пондравились") гулять на улицу. На другой день позвали всех к Неретиным. Гулянку не помню, а запомнила, что меня там оставили на ночёвку, хотя жили мы совсем рядом. Постелили нам, ребятишкам, на полу. Набросали полушубков, фуфаек, застелили и сверху - много огромных подушек. А мы ими стали бросаться! Ага, не тут-то было. Поднять подушку - нужна была недюженная сила, а у меня, козявки, её тогда не было. И меня закидали подушками! Я под ними хохотала до изнеможения!
Как же я люблю и ценю теперь то далёкое время и всех, кто был тогда рядом со мной и друг с другом. И так светло и тепло делается на душе. Как я вас всех люблю! Вы ТАМ слышите? Видите меня? Я здесь, я помню и люблю вас!