Тридцатник

Чем ближе тридцатник, тем яснее становится, что так, «как надо», жить не надо. Что жить «как надо» того не стоит.
До этого догадываешься, что-то такое подозреваешь, но находишься под сильным впечатлением штампованных учительских глупостей: «Да, девочка, не будет с тебя тол­ка», «Алгебра — этт не для средних умов». Так, подра­зумевая и мой ум в том чис­ле,  говорит классная ру­ководительница. Очень убе­дительно. Ей веришь. В 14.

В 15 веришь маме, которая го­рестно отмечает: «Вылитый отец», когда ты демонстри­руешь нездоровый эгоизм и упрямство. И папе, который сокру­шается: «Вся в мать», когда иногда не можешь скрыть, что у те­бя есть и чувства тоже. И еще очень долго веришь, что на твоей судьбе и то и другое может отразиться только пагубно. В 30 уже не сомневаешься, что та учительница — безграмотная пре­старелая садистка, которая самоутверждается, унижая детей. Что, может, толка «с тебя» и не будет, да только это никого на фиг не касается. И даешь себе слово своего ребенка убе­дить в том, что он самый красивый и самый умный, несмотря на то, что весь в мать и весь в отца.
В 19 влюбляешься и веришь каждому Его слову. Он не церемо­нится. Ты все время чувствуешь себя несчастной, сумасшедшей серой мышью, не умеющей себя вести, особенно на людях. Поэ­тому в определенный момент ты вообще перестаешь себя как-либо вести, замираешь, замораживаешься, боишься вякнуть. И хочешь сдохнуть гораздо чаще, чем даже при столкновениях с шипящей классной руководительницей. Ты никогда не бываешь права, зато всегда — виновата и уверена, что счастья просто-та­ки напросто-таки не заслуживаешь.

В 30 точно знаешь, что если ты никогда не права, значит, не с тем споришь, и если мужчина делает женщину несчастной, значит, он должен немедленно из­бавить ее от своего присутствия. Что счастье не в том, чтобы стоять обнявшись на носу яхты, симметрично рассекающей океанскую волну, а в том, чтобы после рабочего дня лежать обнявшись на диване перед телевизором и совпадать в оценках всего: от старых политиков до молодых певичек.
30 — это начало. И через 15, и через 19 и даже — 25 и 27 надо пройти. Через последние приступы сознательности, по­следние попытки следовать советам учителей и родителей. Че­рез страх быть похожим на отца, через понимание, что ты все-таки стал кошмарно во всем, вплоть до пристрастия к чес­ноку и отвращения к крахмальным простыням, на него похож. И  к открытию, что ну, не так это страшно, как боялась бабушка, и где-то даже неплохо. Через преодоление убеждения совет­ских женщин, что секс — это что-то муторное, нужное только мужчинам, и что даже если родила в 19, нужно посвятить ре­бенку всю себя, а также и мужу, даже если он, даже если он...

К 30-и надоедает даже ощущать свое превосходство. Заканчива­ется уже череда первых неглобальных разочарований. И через откровение, что тот, кого ты любишь, может быть не прав и в мелочах, и по большому счету (в том числе и в оценке тебя), то­же надо пройти. Чтобы прийти к тому, что это — не главное, а главное, что он есть, что ты его любишь неизвестно за что и уважаешь за что известно, а он ни случайно, ни, тем более, спе­циально не делает тебя несчастной. Ты ведь уже точно знаешь, что не заслуживаешь несчастий любого характера и происхож­дения и что никто, кроме тебя самой, не имеет права устраи­вать тебе неприятности. А от себя, любимой, даже неприятности можно потерпеть.
В 28 еще тянешь, по инерции ступаешь точно в следы впередиидущего, такого же замороченного, завидуешь Бродскому, который в 9 классе встал посреди урока и ушел из школы на­совсем, ведь сам не находишь в себе сил нарушить ту последо­вательность (школа-институт-семья-работа-ребенок-дом-ре­монт; «понедельник — день тяжелый», «лето — пора отпус­ков»), на которую тебя завели, не знаешь, что ей противопоста­вить.

В 29 уже знаешь, но не противопоставляешь. Думаешь, а вдруг все они — учителя, предки и та старая вахтерша, которая обозвала тебя хамкой, — вдруг они все правы? И вдруг ты еще сумеешь извернуться, и все у тебя будет «как у нормальных лю­дей», хотя до сих пор ты не встретила ни одного нормального? Даже в 29 еще колеблешься. А в 30 точно, окончательно знаешь, что если живешь, не создавая никому неприятностей, и при этом доволен своей жизнью — значит, все у тебя получа­ется. И никто не может тебе указать, как надо жить. В 30 совершенно очевидно: НИКТО и сам не знает КАК.