О книге, которая содержит череду эссе, рецензий и ярких имён: Чехова, Есенина, Бальмонта, постоянных спутниц литературоведческих изысканий Станислава Айдиняна Марины и Анастасии Цветаевых и других.
Станислав Айдинян. Разноименное. Издательство «Серебряные нити». Центр гуманитарных инициатив. М. – 2019
История не фиксируется раз и навсегда в совершенно неизменяемом виде, она – постоянно воссоздается, хотя бы по той причине, что сегодняшний день уже завтра станет Историей, а значит изменит её; и можно будет некоторым образом всю мировую Историю пересмотреть уже с позиций дня вчерашнего. А сколько прошло таких уникальных, принципиальных для полноты ретроспективы дней? Потому так важно для науки появление новых исторических теорий, с одной стороны; с другой же – потому так важны для Истории поэзия и философия. Поэзия фиксирует уникальный день, «чудное мгновенье»; философия под углом неповторимого дня фиксирует вечные истины.
Книга Станислава Айдиняна «Разноименное» – исторична. Она говорит о реальных событиях, о поэзии и о философии. Кроме того, она мистична, и не просто потому, что в ней часто затрагиваются эзотерические проблемы: эзотерические мотивы в ней остро пересекаются с Историей, с отчаянием и надеждой ежедневного существования героев, в большинстве своем реальных личностей.
Книга содержит череду эссе, статей, рецензий, ярких имён прошлого и настоящего, К.Р., Чехова, Есенина, Бальмонта, постоянных спутниц литературоведческих изысканий Станислава Айдиняна Марины и Анастасии Цветаевых и многих-многих других, книга очень калейдоскопична. Я же в этом калейдоскопе выделю те витражные цвета, которые позволят обозначить лишь один из смысловых векторов, но для меня это самый существенный её вектор, именно для меня. Можно выразиться, что эта книга многофункциональна и универсальна, то есть её восприятие похоже на обретение. И каждый, думаю, обнаружит в ней своё.
В составном эссе о поэте и многолетнем заключённом ГУЛАГа Платоне Набокове мы находим такие слова: «Его призвание по-своему, в только ему присущем музыкальном ключе, пером отражать, воссоздавать жизнь, порой врывающуюся грубым диссонансом в быт равнодушных. Но это – Жизнь…». Здесь трагедия определяется не ритмическими гармониями корифея, а диссонансом, необходимым для музыкального строя жизни.
Очень важным для всей книги становится то обстоятельство лагерной жизни Платона Набокова, что он в лагере создал тюремный кукольный театр. Свои стихи, запрещённые и к написанию и к хранению, он прятал этим самодельным куклам в головы, так они и участвовали в представлении – со стихами в головах. П. Набоков написал стихотворный цикл с таким названием: «Стихи из кукольных голов». Когда Набоков освобождался, встал вопрос, как взять с собой стихи из голов формально казенных кукол? И тут начальник лагеря вдруг велел ему по пути в Москву дать кукольное представление в Озерлаге для детей заключённых. Измученные дети на спектакле не смеялись самым забавным шуткам, но после спектакля стали умолять кукловода оставить им этих «человечков». Платон взял с собой на свободу только одну куклу, в голове которой были поэмы, остальное он потом восстанавливал по памяти.
Жанр глобальной верификации с помощью воспоминаний главного действующего лица того или иного эссе мы часто встречаем у Айдиняна. Так в эссе «Марк Талов – книга заветных имён» обретаем совершенно новый портрет Амедео Модильяни, который даже в сильном опьянении постоянно бормочет стихи и у которого «серафическая улыбка».
А вот приведенная Айдиняном цитата из книги Александра Сенкевича «Семь тайн Елены Блавацкой»» (рецензия «Александр Сенкевич – Эссеистическое повествование о Е.П.Б.»): «В душную каирскую ночь ей приснился кошмар. Будто дьявол ввёл в заблуждение её чувство неосознанной силы. Он превратил её в смерч, и она вздымала морские волны, топила суда…».
В рецензии на книгу Андрея Краевского «Александр Македонский. Биография Македонского царя» Айдинян воспроизводит легенду о встрече Александра с василиском, которого он убивает посредством зеркального щита, то есть василиск погибает от собственного смертоносного, отразившегося в щите взгляда. Но что помогло Александру выйти на этот потусторонний «тонкий план»? То, что он сын царицы-колдуньи Олимпиады. Так в книге Айдиняна прорисовывается тема женственности и тёмных сил. Это безусловно продолжение религиозных исканий Серебряного века.
Но автор одновременно и не выпускает из-под пера и хроникальный драматизм. В эссе «Егише Чаренц в жизни и после неё», написанном в вольной или невольной эстетической перекличке с фильмами Сергея Параджанова, Айдинян даёт такой росчерк личности Сталина, особого его кокетства: «Сталин многозначительно осведомился – А как там живёт Чаренц? Современники знали, что случалось с теми, о которых спрашивал “кремлевский горец”…».
В эссе «Фалес Аргивянин и его Мистерия Христа» представлена такая мистическая позиция Фалеса Аргивянина (Г.О. Вольского), – субстанция зла делится на два начала Люцифера и Аримана. Обнаруживается двойственность самого зла. Хотя злу не противоречит это слово – двойственность. Двойственность добра звучит уже дико и химерично. У самого зла есть светлая и тёмная сторона. Только светлая его сторона нестабильна, как добрые порождения Соляриса у Станислава Лема. Получается, что зло конфликтно само в себе, можно сказать, что здесь зло трагедизируется само по себе. Конечно, человек не может чётко провести грань между своим самосознанием и злом, чтобы совершенно чётко зло определить. Но мистика пользуется не анализом, а моментами трансцендентного озарения, истинными или мнимыми, это уже другой вопрос.
О «женской» философии. В книге представлен самоцветный срез философии Марфы Цомакион, может быть, главной героини этой книги Айдиняна. В её мыслях и образах обращает на себя внимание сочетание какой-то детской, почти примитивной, наивности и проникновения в такие области познания и апперцепции, которые зачастую недоступны систематической «мужской» философии.
«Заворожить можно кого угодно… Искусство для достойных», – утверждает Марфа Викторовна («Марфа Викторовна Цомакион – Эпистолярные прогулки у берегов Абсолюта»). Этот эпистолярный дневник, обращенный к Н.А. Иоффу (Архангельскому), выражает цельную самостоятельную философию. Вот несколько цитат:
«Я приложила ваше чудесное вдохновенное письмо к уху и услышала, “как ветер шумит”. Я услышала о блаженстве вечного мгновения, и мне стало жутко, немного жутко, захотелось не этих огней вечности, а тёплого живого света, может быть солнца, может быть огня».
«Истина это соответствие мысли и тайны».
«Совершенны только птицы из вещей сего мира, так как у них есть крылья».
«Как же хочется ноуменальных начал, не за зелёной дверью, а тут, поблизости около нас, стоит только протянуть руку, широко раскрыть глаза и вы будете созерцать их».
Что это за «зелёная дверь», которую со свойственной ей непосредственной таинственностью упоминает Марфа Цомакион?
Припомним здесь первоисточник, то есть рассказ Герберта Уэллса «Дверь в стене». В этом рассказе мальчик случайно попадает за зелёную дверь в белой стене. Там его встречает райское блаженство, истинные друзья, но мальчик заглядывает в запретные страницы книги своей жизни и выпадает из блаженной реальности. Всю жизнь он мечтает опять попасть за зелёную дверь, иногда видит её мельком, но что-то его постоянно отвлекает, или, может быть, он и сам не решается разом определить свою судьбу. В конце концов, он через нарисованную на заборе дверь выпадает на железнодорожные пути и погибает.
Так что же за реальность его поджидает за зелёной дверью? Марфа Цомакион противопоставляет её повседневности. Но возможно, эта реальность и содержит истинное бытие жизни, к которому человек причастен только опосредовано, но в которое иногда попадает напрямую благодаря подвигу мысли, поступка, вдохновения, молитвы. Так, по-моему, можно определить сквозной, не обозначенный напрямую сюжет этой книги Станислава Айдиняна.
Емельян Марков