Вот пугает меня в последнее время обилие людей, которые в полете шмеля «Полета шмеля» не видят. И еще и настаивают – это шмель, он жужжит и норовит укусить. Ни музыки, ни поэзии.
А ведь люди кино смотрят, книги читают. И все это точно так же, как и смотрят на шмеля. Если заметят, конечно, шмеля. Могут и не заметить. Чаще не замечают вовсе.
Что видят? Видят нечто, обобщенно именуемое природой.
Или вот, например, видят на заборе… Нет, если написано что-то неприличное, то именно это и видят. А вот объявление, скажем. Мокрая, оторванная с краю невзрачная афиша – это обобщенно урбанизация уже. Не природа, то есть. Буквы могут увидеть, фотки. А где же история? Где прикосновение к искусству. А ведь это, может, и вовсе какой-то сюр, какая-то фантастика, страшная или добрая сказка. Скорее страшная, конечно.
Почему Юлия Балабанова видит концерт умерших больших музыкантов, и не просто видит, а готова об этом говорить и петь, а большинство людей не видят? Почему Римский-Корсаков увидел «Полет шмеля», и не просто увидел, а написал небольшую пьесу, которую безумно любят музыканты, а другие и самого-то шмеля не видят, пока он их не ужалит? Что за избирательность зрения? Или сведение этого самого зрения до простой физиологической функции. Неужели не понятно, что так видно не все? И не так.
«Взгляд не ловит очертаний. Ты идешь, собирая с неба звезды, как драже» - это правильный взгляд, или болезнь зрения? Может, видеть нужно только тротуар, светофор на перекрестке, чтобы сдуру не оказаться под колесами, да вывеску знакомого магазина, потому что нужны сигареты. Зато, открыв пачку и сделав пару затяжек, можно с удовольствием глянуть на реальность – все на месте, никаких звездных драже, никаких мертвых музыкантов, и, что особо важно, никаких шмелей. А тех, кто видят не то и не так можно мысленно послать в ближайший психоневрологический подъезд.
И при этом сесть вечерком и написать в Дзен, как издеваются над читателем, например, Г.Л. Олди, рассказывая про говорящие мечи и алебарды. Все же, кроме этих полудурков, знают, что железяки говорить не могут, и нечего тут!..
Наверное, я стал очень старым и излишне брюзжащим. Старческая деменция – это вам не хухры-мухры, с этим пора на свалку или в больницу. А мир, он для здоровых. Для которых мертвые не поют, шмели не танцуют, а драже в магазине, а не на небе.
Вот только одна вещь смущает – конечно, шмели не танцуют, но я люблю, когда мне говорят о танце. Конечно, когда я слышу «очень ему по нраву ее четыре ноги и хвост» в контексте разговора о любви, я понимаю, что автор меня не убеждает, что это на самом деле так и есть, но слушать-то мне это нравится.
«Ужас, воскликнешь ты, а по мне, так это – потомки звезд». Я готов принять эту формулу, хотя, конечно, это – чистые понты. Но без понтов мне слова не интересны, уж извините. Или, цитируя автора того самого шмеля из заголовка: «Жаль вот листва кругом чересчур жива, в натуральном искусство тонет».