Дорога на юг от столицы — это самое хорошее шоссе в стране. Ведет оно в сторону кореи и, как и дорога от границы в Ташанте до Улан-Батора, оно местами платное. Подъезжаешь к обычному шлагбауму, даешь деньги монголу в будочке и берешь чек. Никакой автоматизации.
Иногда вид в лобовое стекло начинает вынимать из памяти странные вещи. Техас, пустыня Мохаве, Средний и Дикий Запад, Мексика и проч. Пусть я никогда там не был, но смотрел сотни голливудских фильмов, где мне это тысячи раз показали. По дороге к Сайншанду я узнаю их с полумысли в моей голове.
В пыльную бурю въезжаешь постепенно. Сначала, простите, трудно становиться пИсать. Ветер создает разрежение, и струя устремляется вверх, а не, как ей положено, вниз. Потом, через несколько километров, уже трудно открыть дверь и выйти из машины. Марево оранжевой дымки густится и в горле становиться неприятно. А на подъезде к городу уже не видно ничего дальше следующего дома. По обочинам продуваемых улиц из кирпичных советских хибар и традиционных гырхов (так произносят местные) сидят невозмутимые люди с тряпками на лицах. Магазины работают, заправки заправляют и вообще, никого ничего как будто не смущает. Жизнь здесь дует такая.
Солончак — хитрая вещь. Часто в местах где должна быть непролазная топь, можно проехать десятки километров. Дергаясь, постоянно вглядываясь вперед и косясь на собственную колею в зеркале заднего вида, но проехать. Почти чудо. Мне везло тех пор, пока я не решил сменить одну грунтовку на другую возле Сайншанда. Сотни раз так делал, но не случилось в этот раз чуда… Якорь самовытаскивания пашет длинные борозды в пластилиновой грязи, хайджек почти не помогает, а лопата тут же набирает на себя липкой грязи и начинает весить десяток килограммов. Сэндтрек — двадцать. За два часа удалось сдвинуть машину на три метра — еще час, и она выбралась бы на свободу сама, но тут на горизонте пополз знакомый силуэт-букашка. Буханка с местной полицией на пути в райцентр. Через десять минут ужасного английского пикап выдернут за трос лебедки. Еду обратно в город отмываться и спать. Чудо-буханка.
В цивилизации для нас самая привычная и необходимая вещь — это наша речь, слова. Необходимая всегда, от неё зависит вся наша жизнь. Почти вся. А в пустыне ты учишься тому, что слова — ничто. Хлам, бессмысленный выверт твоего сознания. И нет ничего важнее в этом мире, чем Ветрообразование. Теперь Ветер будет образовывать твою жизнь. Ты ничего не способен сделать сам, ветер сделает всё за тебя. Скалы, землю, небо и воздух, время, то, как ты будешь есть, спать, двигаться и дышать, жизнь людей и всего, что существует здесь под этим небом, всё он сделает так, как ему будет нужно. Ветрообразование. Смирись. Оно работает как машина и почти круглые сутки равномерно дует сквозь пространство. Поставленный задом к потоку ветра пикап ночью подпрыгивает на рессорах — чувствуешь себя как в спальном вагоне. Темнота, оторопь и стук колес в голове.
Сайншанд, Хатан Будаг. И дальше вдоль китайской границы на запад в Ханбогд. Грунтовка до него отрисована далеко не на всех картах! Но она существует и по местным меркам вполне приличная. Хотя есть забавное упражнение: вечером перед закатом я сижу на высокой скале и сквозь прозрачный воздух наблюдаю за местным дорожным движением. По спутнику точно видно, что как раз в этом месте дорога раздваивается, но оба рукава идут на одну и ту же трассу с севера на юг, в Китай. Тогда зачем? Легковушка, микроавтобус, еще один — это налево. Пикап — направо. Раздолбанный грузовичок — тоже направо. И местный мне рисовал на бумажке направо. Забавно вычислять заранее и отправлять кого куда. А почему так? Все оказалось просто. Справа весь остаток пути проложен по гладким выверенным скалам и камням. Все, кто не способен на такой рок-кроулинг, едут в объезд, даже если нужно прямо! А справа от основной извилины, где местами пикап проходит совсем без запаса, идет мотополоса — почти прямая ложбинка между камней иногда глубиной по десять сантиметров. Раз в несколько часов по ней тебя догоняет очередной двухсоткубовый кентавр с женой на спине, двумя огромными тюками пожитков по бокам и фантастическим чувством равновесия. Я бы так не смог... Большинство наших двухколесных, думаю, тоже. Генофонд — великая вещь! Тысячелетия в седле не проходят совсем уж бесследно.
Все монгольские дороги делятся на китайский асфальт, грунт и стиральную доску. Монгольская «стиральная доска» делится на две совершенно разных части! Легковая, как везде, просто дрянь, но грузовая — это почти уникальный рельеф. Мне все время казалось, что ее образованию сильно помогает здешний вездесущий Ветер. Высотой семь-восемь сантиметров, она раз и навсегда определяет скорость передвижения 15 км/ч и тянется сотнями километров между всеми относительно крупными пунктами. Встретить на ней монгола с развалившейся ступицей — к разуму. У меня получилось дважды, и второй раз это был микроавтобус с женщинами и детьми. Оставил им бутылку воды на всех — надеюсь, доехали.
А еще есть вади — полностью высыхающие на сухой сезон реки со слоем щебенки на дне. Еле видная петляющая между разными руслами и ответвлениями колея может идти по полдня иногда, совсем пропадая или заводя в очень сыпучие места, заставляя каждый раз вспоминать, что основной транспорт в Гоби — это старый «Ленд Крузер», а ты с ним на равных. Не расслабишься! Но после хочется туда вернуться.
Веер грунтовок в степи делит мозг на не сообщающиеся половины. Одна отвечает за обзор вперед, зырит ямы и скорость, косится глазом на пространство вокруг. Другая привязана к экрану навигации и старается в режиме реального времени вычислять, по какой же из обозначенных пунктирных линий она сейчас движется, куда и на какое расстояние эта линия ведет, когда нужно будет сменить ее на соседнюю. Всегда надо помнить: в Гоби у людей свои представления о жизни, о важности и популярности дорог. Прекрасно накатанный «автобан» может идти в абсолютно тупиковую долину, где только в сезон массово пасут скот. Белые пятна гырхов раскиданы по периметру возле гор, «автобан» растворяется во множестве жилых тропинок. А жирная линия на картах, обозначенная как федеральная трасса, выглядит как колея через поле из совхоза в колхоз. Смешно, и глаза не верят виду в стекло.
Равнинная в целом пустыня позволяет ездить почти по прямой, отклоняясь только на камни и разломы. Часто вся навигация заканчивается ближайшей горкой, спутниковой картой и биноклем. Смотришь и удивляешься — оказывается, с этого места видимость 40 км! На горизонте, получается — Китай? А под ногами внизу контуры старых сел и стойбищ. Их видно только с высоты. Залезешь наверх — и попадешь в мир, бывший за годы и века до тебя, Луну можно трогать рукой.
Баран был игрушкой, так я думаю, моим бредом. Он ждал меня на вершине холма и совсем не боялся, поворачивал вслед мне сморщенную чёрную морду — это я смотрел на него с испугом. Сильный, ровный ветер обдувал его белую шерсть. Я думал — зачем он здесь? Потеряв силы, встречает неизбежное? Черепа ему подобных разбросаны повсюду на других холмах. Утром он был всё ещё там — ждал, пока до конца истечет время. Его. Пока. Кажется, таким же бредом, игрушкой стану и я.