предыдущая часть
Не было ничего прекраснее для Анны просыпающегося Карая. Она могла часами стоять на обрывистом берегу, в ветвях старой ивы и смотреть, как вспухают и дышат синие глыбы, из последних сил сдерживая бунтующую воду. В трещинах льда пульсировала кровь не желающей больше спать реки, и Анна, затаив дыхание, вглядывалась вдаль, в туман ивняка на том берегу, и ей казалось, что если Край проснется, то сметет ее, как крошечное семечко, закрутит в бешеной воде и унесет по течению туда, где не будет боли и разочарования, слез и тоски. И она не боялась стихии, она ждала ее. Открывалась навстречу ветру, подставляла лицо первым теплым лучам, вдыхала аромат еще далекой, но такой близкой весны. Так постояв, заледенев до последней косточки, она поплотнее закутывалась в шаль и брела домой – медленно, сгорбившись, как старушка. Этой весной она осталась совсем одна. Табор Баро ушел, говорили в сторону Саратова, встал под Аткарском в степи. Марья с Алешкой отыграли свадебку, да такую, что все село на дыбы встало, пили, пели да плясали неделю, отец Алексея ничего не пожалел, да и Марьины постарались – добро в новый дом молодых везли телегами, все было новенькое, да с иголочки, занавески на чисто вымытых, блестящих окнах и те были богатыми, парчовыми, расшитые алыми маками и незабудками.
Марья сияла. За месяц со свадьбы она поправилась, подороднела, обзавелась румяными округлыми щеками, плотными, крутыми бедрами и пополневшей талией. Каждый день в обновке – то шаль шелковую с розами повяжет, то юбку модную с оборкой по короткому низу, а то и шубку беленькую, пушистую обновит, летала по селу, хохотала с бабами у палисадников, звенела колокольчиком в сельпо, трещала сорокой у колодца. От нее веяло довольством и счастьем.
Как-то, на воскресной ярмарке они подошла к Анне и тронула ее за локоть.
- Что-то ты, подружка, смурная. Синяя какая-то, худющая. Не болеешь?
- Нет. Не болею. Твоими молитвами. А худая – так я всегда такая была. А ты, смотрю, раздобрела. Светишься…
- Так вот. Пора мне…
Марья, щурясь, как сытая кошка, поладила себя по животу, чуть выпятила его и стала боком
- Видать? Должно. Пятый месяц пойдет. Юбки уж все расставила, не лезут.
Анна глянула на плотную подружкину фигуру, отвела глаза, ей стало даже не горько, противно. Это он, Алешка, когда, про любовь ей врал, Марье те же слова пел. От одной не остынет, к другой идет греться. Пакостник. Анна аж сплюнула на грязный снег, повернулась к подруге, глянула ей прямо в глаза – пустые и прозрачные, как ледяная крошка в замерзшей луже
- Марья. Ты же знала, что он…. И как ты? Как ты могла?
- А что я знала? Ничего я не знала. Мало ли с кем парень путается… Женится, остепенится. А ты сама виновата – то Алешка, то Баро. Вот и получила. Отстань.
Она оттолкнула Анну, подхватила свою корзину, набитую битком, с баранками, булками, рафинадом и подушечками в синих бумажных кулечках, с чем -то еще, и пошла прочь, быстро, раскачивая оборчатой юбкой из стороны в сторону и некрасиво отставив локоть, словно толстая птица крыло. Анна смотрела ей вслед – вот она дошла до ворот, вот Алешка отошел от мужиков, пьяный в дым, шатаясь, догнал жену, и, грубовато подвинув ее с дороги, пошел впереди, даже не пытаясь взять у нее из рук тяжелую корзину. А она семенила следом, стараясь не отстать, и не успевала, никак…
Пелагея стояла на коленях перед иконой, комната была полностью погружена в темноту и только слабенький огонёк лампады мерцал в углу, освещая суровый лик Спасителя на старинной иконе. Эта икона досталась ей от бабушки и она молилась только не нее, разговаривая с Христом почти без молитв, своими словами. Анна, совершенно не веря в Бога, все равно всегда замирала, слушая спокойный голос матери, и ей иногда казалось, что Иисус мать внимательно слушает и даже его взгляд становится живым и не таким отстраненным. Вот и сейчас так случилось, Анна тихонько присела на кровать, но Пелагея обернулась и встала.
- Нюрушка. Как ты, дочушка. Что-то печалишься, молчишь все. Может тебе отдохнуть от учебы твоей, а то заучишься, до беды .
- Нет, мамусь. Я скоро на экзамены поеду, в мае.
Пелагея вздохнула, поправила платок на тяжелом узле волос, присела рядом с Анной.
- Тут Сашкин крестный отец заходил. Сватов хочет слать, ты с Сашкой гуляешь, что ли?
- Да ты что, мам. Ни к кем я не хожу, не до того. Мне на учебу надо, какие парни.
- А ты поглянь. Сашок парень хороший, хозяйственный. Он вон, сказал, что в Саратов поедет, в военное училище поступать. На танкиста. Вдвоем -то веселее, да и под присмотром. Где мужика такого взять, одна пьянь вокруг. Подумай. Пробросаешься.
- Я, мам в Ленинград хочу, а там потом в ветеринарный.
- Так и ладно. Мужней жене проще, приставать не станут. А уж за военным, так как за каменной стеной.
- Ладно, мам. Я пошла.
…
Свадебное платье шло Анне необыкновенно. Узкое, точно подогнанное по ее точеной фигурке, оно, было простым и целомудренным, гладкая атласная ткань ничем не была украшена, лишь по высокому вороту и краю подола волнисто пробегала узкая кружевная оборка. В этом платье Анна казалась совсем тростинкой – но не худой, а именно тонкой, изящной, ломкой, тронь – перервешь. Зато фата, расшитая старинными жемчужинками, которые Пелагея, плача от радости и умиления, достала из своего девичьего сундука, была шикарной – пышной, похожей на взбитую пену, нежную и полупрозрачную. Жемчужинки тонкой змейкой струились по темным волосам Анны, спускались на ее высокий лоб и переливались в ушах.
Как не плакала Пелагея и не крякал досадливо Иван, Анна с Сашком венчаться отказались, да и церковь в селе закрыли. Зато, после сельсовета, вся свадьба пошла в клуб, где молодых поздравили от имени совхоза.
Все свадебное застолье Анна не отнимала свою руку у Сашка, который был счастлив до одури, сжимал ее пальцы нежно и страстно, все пытался прижаться плечом, и подвигал молодой жене кусочки полакомее.
А утром, когда Анна, тихонько, стараясь не будить мужа, встала, и стоя у окна, затягивала косу в узел, она почувствовала его взгляд.
Сашок лежал, высоко опершись на подушку и блестящими глазами смотрел на жену
- Что, Саша?
- Я буду любить тебя вечно. До смерти. Даже умирая, я буду думать только о тебе.
Анна подошла, погладила мужа по чуть шершавой щеке и почувствовала странное, непривычное, ласковое тепло в сердце.
продолжение