Все эти воспоминания отражались на моём лице лишь лёгкой улыбкой, а в душе - благодарностью за каждый мой глоток этого загрязнённого выхлопами автомобилей, дорожной пылью и едкими выбросами нефтеперерабатывающего завода Lotos воздуха и за каждый мой выдох живительного кислорода, пропитанного всей этой дрянью. Именно так я вступил на совершенно неверный путь, но осознать мне это удалось лишь сегодня, спустя долгих и тяжёлых двадцать лет, которые пролетели словно одни сутки. Сегодня же, стоя перед своим всё тем же запачканным зеркалом, я собирался на работу, а после работы мог бы и встретиться с какой-то таинственной незнакомкой. Всё уже было позади - моя первая любовь, моя первая пьянка, моя первая машина, мой первый тюремный срок, моя первая потеря, моя первая трава. Но вся моя прошлая жизнь стала очень компактной и осела на мой мозг плотным слоем незабываемых очерков. Всё моё бытие, и прошлое, и настоящее, и будущее мирно покоилось на дне моих глубоких зелёных глаз и это оказывало на окружающих действие схожее с воздействием дихлофоса на мерзких кровопийц. У меня было прошлое. Мне было больно. Мне было тоскливо. Мне было одиноко. Я чувствовал пустоту. Я был один. Но я был также и не один. У меня была одна-единственная любовь. Её я упустил как какую-либо жидкость сквозь тонкие пальцы. У меня была любимая работа - безмерную любовь к ней я тоже утратил, словно всё это время какая-то огромная рука держала меня за шкирку и принуждала к выполнению собственных обязанностей. Но вскоре я понял одну очень важную вещь - этой рукой являлся сам я. Я сам постоянно держал себя на коротком поводке и даже не думал его перегрызть, я сам выстраивал для себя какие-то рамки приличия, за которые сам же запрещал себе заступать. Всё, что со мной когда-либо происходило всегда находилось в моей власти, как мне казалось раньше. Но теперь я готов поспорить хоть на собственную жизнь, что я никогда не делал никакого выбора, потому что никогда не стоял перед ним. И даже если бы тогда, много-много лет тому назад я бы выбрал семейную жизнь со своей любимой Войцехой, то мы бы просто положили зубы на полку. Но мне было мерзко осознавать, что всё сложилось именно так. В этот момент я ощутил себя одураченным псом, вредная хозяйка которого притворилась, что бросила мяч далеко в овраг, а я, дурак, повёлся и побежал в этот тёмный овраг, весь заросший колючим приставучим репейником. Небеса или может быть мой Создатель подразнили меня шикарной женщиной и коротким сроком любви с ней, после чего нагло и насмешливо запрятали её в чулан глубоко под землю, куда нет пути ярким солнечным лучам. И всё же мне было мега интересно - а как бы мы жили семьёй, уйди я от пана Хорвата и нашего дела, обязующего быть ему верным вплоть до гробовой доски? Выжил бы я, нарушив клятву верности? Ведь мой исход вполне мог бы быть летальным. Я поднял взгляд на часы: 6:56. Проклятие, надо поторопиться. Я вновь перевёл направление глазных яблок на отражение в зеркале. Я навевал какое-то неприятное чувство дискомфорта и раздражения, из ниоткуда возникало непреодолимое желание как можно скорее, набрав темп, выйти из поля моего зрения. Я не мог, да и не хотел совладать с без конца нагружающими всю мою сущность пессимистичными думами. Выругавшись матом и пристально вглядевшись в отражающиеся в грязном, пятнистом и имеющем на своей поверхности какой-то отвратительный жёлтый налёт стекле глаза, закусив прокуренными и кое-где начавшими сгнивать зубами тонкую, тёмную и жёсткую губу, я устало развернулся с шёпотом нецензурного характера, выражающим всё моё пренебрежение самим собой и ненависть к роду своей паскудной деятельности, изгнившей, какой в скором времени грозилась стать моя челюсть, не обратившись я вовремя к специалисту, и вставил длинный местами проржавевший ключ в замочную скважину. "Сейчас я открываю себе проход в новую жизнь и никогда более моё подсознание не возвращается в былые времена, все мои прошлые поступки потеряли всякий смысл в себе и я иду далее, далее, шаг за шагом." - я медленно шептал эту своеобразную мантру собственного сочинения, а про себя сам же и насмехался над собой и своей безысходностью. Тёмный тоннель, узкая пропасть, и нет мне отныне спасения из тяжёлых оков отчаяния, полнейшей безнадёжности и тоски по тем былым, а главное ясным как дважды два временам. Я всегда знал, что же будет дальше, как я буду жить скажем, через год, что я буду есть на завтрак и всё такое. А тут я будто бы преследуемый маньяком в тумане, обернувшись и взглянув назад, не увидел никого и ничего, не заметил ни малейшего движения, не услышал ни малейшего шороха. Но я боялся подобно пятилетнему мальчишке, который страдает ночным недержанием, что вот в этот самый момент, когда я поверну голову назад, тот маньяк по имени Смерть задушит меня грязным белым, ставшим серым по вине глубоких луж, дочерей сильного чуть ли не тропического ливня, шнурком из моих же поношенных кроссовок и я не смогу ей противостоять никаким из возможных способов. Меня парализует в тот решающий остаться ли мне на этом безрадостном свете или вознестись высоко к Небесам, помахав рукой пани Женовеве, откуда пасть в дальнюю Преисподнюю, получив полный отчёт о своих прегрешениях, момент.
Я хлопнул входной дверью.
" Гданьск - Варшава, а я еду вдаль.
За окном мелькают берёзы и сосны.
Того, что я осел как бобр мне совсем не жаль
Здесь, на родине своей без взглядов злостных.
Я здесь родился, я здесь вырос, в тихой глуши.
Я здесь влюбился, здесь живу и до смерти рад,
Что буду жить всегда я среди этой межи,
Которая на рай походит скорее, чем на ад."
Этот стих я написал, когда мне было шесть с половиной лет, находясь под бурным впечатлением от всех своих поездок на поезде со своей матерью, пани Женовевой. Она прочла его с моего позволения, после чего волшебным образом увидела в нём текст для такой коротенькой песенки и пропела своим нежным тихим голосочком, который так ласково лился из её уст на мои детские ушки, что по всему телу тотчас же распространялись бесчисленные мурашки, а волосы на голове становились дыбом. Веки опускались вниз, улыбка удовлетворения украшала мой лик. И тогда моя мама касалась моих волос, так легонько поглаживая их. Ей не нужно было произносить ни гласных, ни согласных - гораздо роднее мне был наш общий тактильный язык, гораздо лучше можно было понять друг друга, взглянув в наши глаза - прочнее подсознательной связи с матерью в моей жизни была только подсознательная связь с Войцехой. Раньше мне нужна была женщина. Та, что успокоит, только прикоснувшись к моему плечу своей нежной крохотной ручкой и озарит моё туманное сознание своей ясной как свет дня улыбкой. Такие моменты нечасто, но всё же имели место быть. В основном это происходило со мной, когда я пребывал в городе. И даже при полном понимании, что через пару дней я вновь увижу свою Войцеху, я всё равно страстно желал женщину здесь и сейчас. Но все наши официантки, "секретарши" как их называл мой шеф - нет, не было в них никакой искренности. При совокуплении она издавала до тошноты и горечи во рту омерзительные стоны, они действовали как свет фонаря в ночной мгле на осторожно крадущегося вора - всякое и то, бывшее натянутым возбуждение исчезало тут же, иногда даже просыпался некий страх, но суть в том, что после всех этих эмоций о совершении полового акта можно было позабыть. Но куда хуже были уже последующие за пропажей эрекции пробуждающиеся первобытные, инстинктивные чувства - ощущение слабости, неумения доставить удовольствие, совершив полноценный акт, осознание собственного повержения, своего проигрыша. И в тот же час к чёрту и его матери шли все - и Магдалена, две шлюшки, которые сидели в то утро с паном Хорватом, все предыдущие особы лёгкого поведения, с которыми я имел очень близкие связи. Но хуже, чем совершенная анестезия как мне кажется, быть не может ничто. Когда я стал постепенно терять свою мужскую силу, из моих рук начало вываливаться всё - я перестал быть собранным, стал до ужаса неуверенным в себе, превратился в старого ворчливого пердуна, который только и может, что сидеть на лавочке и выказывать своё крайне негативное мнение об окружающих людях!!! Я стал ещё более нервным и острым на язык. А потом я вообще оказался во власти анестезии и тут пришёл конец моей половой жизни, а также и моим постоянным возмущениям по поводу её отсутствия.
Миновав длинный тускло освещённый коридор, а затем и вонючий и тёмный подъезд, я опять предался несвойственным мне философским мыслям: " Жаль, что в жизни нельзя так, как в лифте - нажал ты, к примеру, кнопочку с изображением цифры пять и отправился на пятый этаж. Не захотел ты на пятый - всегда добро пожаловать, ещё три этажа в твоём распоряжении, любезный. А если же не пришёлся тебе по вкусу ни один из этажей этого дома, знай: ещё есть улица и другие дома с иными этажами." В жизни конечно, всё это есть, но не в каждый час, не в то же мгновение, в какое в тебе родилось желание "путешествовать сквозь этажи". На каком-то из "этажей" придётся, просто необходимо задержаться, какой-то ты проедешь в своей кабине, даже не взглянув на его благоустройство. Из этого чужеродного транса меня вывела жизнь, кипящая снаружи. Я зажмурил глаза от яркого света, сегодня щедро оснащающего жителей Гданьска, их квартиры и средства передвижения. Все глазели на меня как на полу мужчину-полу женщину с тремя головами и десятью ногами. Я опустил лицо и взглянул на свой пиджак - блестящий на утреннем польском солнце он и вправду выглядел бесподобно. Я вновь ощутил себя человеком, а не животным, мужчиной, а не зверем. И мне захотелось дышать полной грудью, ходить вдоль и поперёк своей родины, улавливать каждый звук, чувствовать пульсирующую жизнь под своими ногами сквозь подошву коричневых туфель от Badura, игриво переливающихся под щадящими лучами могучего светила... Я щёлкнул по кнопке на ключах от своего транспорта. " И тебе доброго утра, дорогая!" - радушно ответил я на оглушительный писк своей ласточки. Я открыл дверь своей машины, целую ночь прождавшей меня на холодной улице. Заняв ничуть не менее холодное водительское сидение, я вставил ключ в замок зажигания. К своему же превеликому горю я обнаружил, что автомобиль не заводится! Я попробовал завести её ещё раз десять, но что разумеется, у меня ничего из моих предпоследних попыток настроить свой разум на лучшее не вышло. Обматерив чёртову железяку самыми последними словами, открывающими пределы моего лексикона, я вышел из этого ведра на коромысле и громко хлопнул металлической чёрной, в некоторых местах облезлой тяжеленной дверью. Машина нехило пошатнулась и пригрозила неминуемым скорым падением. Но моё буквально несколько минут назад начинавшее улучшаться настроение вновь опустилось по шкале до нуля, словно по вине нечаянного шума исчезнувшее азартное возбуждение. Выругавшись ещё несколько раз, только с каждым новым непристойным изречением намного больше повышая уровень децибелов в своём голосе до такой степени, что прохожие принялись оборачиваться кто в какую из всех существующих сторон улицы и щедро бросать в мою сторону взгляды, преисполненные наигранного удивления и немыслимого возмущения, я максимально отчётливо крикнул, обращаясь к столпившейся кучке незнакомцев, осуждающе глядящих на меня:
- Какого чёрта вы сюда уставились? Да, вы, жалкий кружок неудачников! А ну, пошли к чёртовой матери отсюда, живо! Живо, я сказал! Да, я к вам. именно к вам и обращаюсь! Я сказал живо!!! - толпа поспешно начала рассеиваться и образовавшие её людишки мгновенно слились с остальными, потерялись среди таких же смертных и угнетённых как и они сами. И каковы же были габариты той разницы между их походками, половыми принадлежностями, лицами, взглядами, целями, сосредоточенными исключительно на желании выжить в этой кошмарной политической ситуации?.. Верно лишь то, что разница отсутствовала и вовсе. Все мы, простые смертные, движемся по этому бесконечному вращающемуся Земному шару и никогда не ждём, что прямо сейчас перестанем двигаться. Мы перестанем, а этот бесконечный круговорот энергий не прекратится никогда. И все далее будут двигаться, останавливаться, двигаться и останавливаться. Моя жизнь также незначительна, как незначительна и моя смерть. Я отдамся вечному покою в своём промёрзшем ложе, или же за рулём своего автомобиля, или вдруг растянусь на полу в офисе перед невозмутимым лицом пана Хорвата. Впервые в жизни тогда по искажённому малым количеством шрамов лицу покатится хрустально чистая солёная слеза. Или не покатится, и тогда в точности такие же тонкие губы как и мои прошипят нисколько не желанное "наконец-то сдох." Я ещё где-то с минут пять одичавшим взглядом смотрел вслед удалявшейся толпе, после чего плюнул на пыльный и треснувший в некоторых местах асфальт, и пошёл по направлению к автобусной остановке. Зачем? Зачем, ради чего я топчу эту землю? Ради того, чтобы жить в мрачной однушке в Гданьске? Ради того, чтобы работать на важного дяденьку с причудливой фамилией Хорват? Ради того, чтобы иметь огромные денежные средства, но не иметь им применения? Все эти вопросы снова-таки приводили меня к одному, уже привычному мне умозаключению: это только я выбрал такую жизнь. Но иначе было нельзя, ведь другой вариант развития событий был отличным от проигравшегося в моей судьбе - наплодить детей с Войцехой в провинции Варшавы, спиться от непонимания себя и происходящего вокруг. Я не живу на окраине Варшавы, я не живу под одной крышей с Войцехой, у меня нет ни одного ребёнка, но я спиваюсь от полного непонимания себя и происходящего вокруг. От вновь напавшей на меня цепочки депрессивных размышлений о лично своей жизни и о жизни вообще меня отвлекла вибрация в правом кармане моих тёмных протёртых брюк. Я остановился и стал пытаться нащупать телефон замёрзшей бледной жилистой рукой, какое действие мне вскоре поддалось. Посмотрев на светящийся экран мобильного, я увидел уже не столько грозно, сколько печально выглядящие буквы.
- Доброе утро, пан Хорват?
Из головы никак не хотела идти на свободу мысль о предполагаемой реакции пана Хорвата на мою гибель. Вот дурацкая же мысль - все лишённые просторов хотят выбраться назад, а она ни в какую. А как бы он отреагировал на моё увольнение по собственному желанию - как скоро он найдёт мне замену и найдёт ли? Рискую ли я потерять жизнь, оповестив его о своей воле? И надо ли вообще увольняться? Я прекрасно понимал, что если я не уйду от своего босса сейчас, то собственноручно обреку себя на занятие нелюбимым делом, я бы даже выразился, ненавистным. Но я так же точно был уверен, что у судьбы на меня, метавшегося между двух одинаково ярко горящих огней, были свои грандиозные планы, даже часть из которых не приходила ко мне в голову.