3.
Если тебе скажут, что слова – вода и ничего не значат, не верь. Если напомнят, что молчание – золото, учти.
Я всю жизнь работала с текстами. Я научилась подкидывать буквы двух алфавитов на широком и мелком сите, раскладывать фразы на белом листе и показывать их с той стороны, где заметно, как изящно я умею это делать. Мне платили за это.
А когда ночью я оставалась одна, при закрытых окнах и вдали от отражающих поверхностей, я писала стихи. Божий спам, нечаянные телеграммы с той стороны, выжженные полароиды.
Но когда ушел страх, на его место пришли слова. Совсем не те, с которыми я была знакома. Не рекламные слоганы и не сопливые стишки.
Слова лезли из всех щелей и забирались в мою голову. Они были колючими и пахли гниющими лилиями. Я слышала глухой шорох, дряблый озноб лизал мою кожу под одеждой и одеялом – так они приходили.
Это были не те слова, к которым я привыкла. Это были слова неведомого языка.
Мир перестал рассыпаться на обломки, пиксели и пыль. Он начал рассыпаться на буквы чужого, странного, пугающего алфавита. Буквы кровоточили и царапались. По ночам стены комнаты исходили этой вибрирующей краснотой. Каждый атом мира повернулся ко мне своей изнанкой, и та издавала звуки, которые я не могла, не умела расшифровать.
Я заглушала слова громкой музыкой, фильмами и целыми сезонами сериалов. Я ложилась под утро в надежде, что усталость закроет мои глаза и отключит мозг быстрее, чем тьма начнет рассказывать мне свою очередную сказку. С вечеринок я уезжала последней, до краев залитая злым весельем и алкоголем.
И тогда слова просочились в мои сны. А утром шипели из каждой чашки и каждого телефонного разговора.
Они ждали, когда я захочу сдаться. И не могу сказать, что мне этого не хотелось.
Постепенно их стало так много, что я могла дотронуться до них. Наощупь они были деревом и изредка – камнем.
В реальной жизни, которой осталось уже так мало, я продолжала ходить по бесконечным больничным коридорам, и грустные добрые врачи по очереди осматривали мои все еще воспаленные глаза. И никто не мог угадать мою болезнь.
Я приносила в аптеки длинные рецепты, которые тоже уже начинали кровить и перешептываться, стоило их сложить пополам. Я искала лекарство, но его не было.
Не помню день, когда я впервые услышала за шелестом и скрежетом изнанку изнанки. Однажды я не кожей даже, а кончиками ногтей и корнями волос почувствовала слабый, но внятный ритм, которому, подчинялся рой ядовитых слов, окутавший меня к тому моменту плотным коконом. Там, за их шершавыми шкурами и острыми жалами, было мягкое и нежное ничто, и оно тоже было звуком и языком.
В ту ночь я начала писать этими новыми чужими словами, постепенно переплавляя их в знаки своей родной речи.
На место торопливого божьего диктанта пришли заклинания, сотканные из живой и сопротивляющейся ткани. Читая вслух, я повторяла мелодию, которую едва слышала. Я не ошибалась, потому что слова не прощали ошибок. Они атаковали в ответ. Я не могла пропустить хотя бы одну ночь этого мучительного бдения, потому что слова только этого и ждали.
Я приручила и разозлила их.
К концу июня меня определили в больницу – высокое одинокое здание в окружении фонтанов и кустов сирени. Мне пообещали лучших офтальмологов города и полное выздоровление.
В свою первую ночь в клинике я засыпала с улыбкой человека, принявшего трудное решение. Тьма показывала моим новым глазам новый мир, новые сны и новые слова. Она показывала мне свои осязаемые и страшные чудеса, чтобы я уверовала в нее.
Я уже была готова уверовать: лишь бы она прекратила играть со мной. Или приняла меня в игру на равных.
...