Взяв отпуск, я забыл про карантин и вернулся в Сочи, в квартиру детства, где с кассет Спектрума и картриджей Денди началось мое увлечение играми.
Поиграв, я любил выбежать на лоджию, дотянуться до окна и звёзд в нём — низко посаженных, дремлющих, ослепительных.
Это было четверть века назад, а сегодня я выбросил из отчего дома пять жизней: родных и свою. Они уместились в одной заваленной хламом пыльной кладовке.
Представьте игру: три часа до прихода риэлтора. Освободите квартиру от хлама. Вы разгребаете кладовку, будто роете в Майнкрафте, только блоки — вещи. И каждая, как ссылка Википедии, ведёт к отдельному миру со своей историей.
Дедушкин тулуп. Дырка на плече. И вот мы под Сталинградом, сраженные немецкой пулей. Следующий мир.
Желтой листвой сыпется отцовская повесть «Трое», набранная на покоящейся тут же машинке. Его первая и последняя попытка художественной прозы. Из красной папки выглядывают юношеские стихи, написанные впопыхах в туалете на газетной вырезке, теперь рассыпающейся в руках.
Вдруг пролился запах духов. Мамина бижутерия, меховая шуба, турецкие шелка, итальянские воздушные платья. Её зарисовки фасонов, несбывшаяся мечта стать актрисой и вернуться в Рим.
Из Рима в деревню. Бабушкина столовая вышивка, кружевные наволочки, на которых цветут ромашки и зеленеет трава. Зашитый в них, идеально сохранившийся фарфор. Ее хозяйственность, труд, тяга к земле и безупречный порядок.
Есть архетип, встречающийся во всех культурах, — кэмпбеловский мономиф. В нём герой, следуя зову, нехотя покидает дом, отрекается от пути и страдает, встречает учителя, преодолевает, сражается с главным злом, умирает и возрождается, чтобы вернуться домой. Мы не герои, но каждый из нас рассказывает его своей жизнью: от сентиментальных возвращений на родину до восьмибитных платфомеров, держащихся на все той же ностальгии.
Так и я, вторя Проппу, достаю свои детские сказки: «Буратино» и «Городок в табакерке» на советских пластинках «Мелодии». Я нахожу их в скрытой кладовой за платяным шкафом, что само по себе уже Нарния и Пиннокио — будто Льюис и Коллоди написали меня.
Когда выбрасываешь памятные вещи, хочется думать, что я вас, родные, выбросил. Но мономиф так просто не кончается, включая всё новые повороты судеб.
Цикличность его обусловлена круговоротом жизни в природе и заманчивой верой в перерождение: герой обязательно вернётся, но уже другим.
Так название игры о возвращении домой — Gone Home — обретает второе дно: мы не просто вернулись, мы туда пропали, как и сам дом.
В симуляторе ходьбы What Remains of Edith Finch истории обитателей странного особняка подаются через их личные вещи, отсылающие к последним минутам жизни хозяев.
В Beginners Guide, следуя за рассказчиком, мы проходим путь от анализа дизайна уровней к мотивации автора и причинам его смерти.
У разработчиков есть бесконечный потенциал рушить четвёртую стену, делясь с игроками личным: начиная с секретных комнат как пасхалок, и заканчивая игрой как мемориалом.
That Dragon, Cancer — странная, собранная из настоящих записей, прогулка по последним моментам жизни умирающего от рака ребёнка.
Есть невероятная связь автора и творения, вещи и хозяина, памяти и пыли, из которой мы рождены.
Добравшись до спектрумовской клавиатуры, я вспомнил тугой ход ее клавиш, чёрный экран и серый курсор. Как это похоже на пустоту кладовки...
R: tape loading error
Все вещи выброшены и превращены в текст. В руках последняя: детский портрет. Какой-то черно-белый мальчик с печальным взглядом. Я не сразу узнал его, то есть, себя.
Чтобы зациклить эту докучную сказку, я вышел на лоджию — уже взрослым — снова взглянуть на звёзды в небе и помечтать.
Их там не было. Ни одной.
Голосом: https://teleg.run/pro_game_design