– Ну и вонища, мать твою! Карету скорой кто-нибудь уже вызвал? – нога участкового ненароком задевает несколько пустых бутылок, и те с коротким стеклянным писком валятся на раскиданное по полу тряпьё.
Я не сплю. Но никак не могу пошевелиться – до того допил, что не опускаются даже набухшие воспаленные веки.
– Вызвали. Сейчас заберут. А он живой вообще?
– Каждый деть, ведь одно и то же. Вот и езди по вызовам.
В моём теле бунт.
Мне отказывают легкие, решая подразнить кислородным голоданием. Может быть, сердце тоже среди предателей. Я не слышу стука и всерьез начинаю думать, что «крышка» не наступает мучительно долго.
Минздрав предупреждал. И, как на зло, оказался прав.
– Там в комнате картины с ихним барахлом. Так что, Семёныч, мы на выставке у великого художника.
– Ихним?
– Ну да. Кисточки, тюбики, растворители. Женские тряпки всякие. Иди сам посмотри.
– Да никто так не говорит. «Ихним».
* * * *
– Это у нас кто? Валентин Корешков.
Я не заметил, как отключился, постепенно вытаскивая себя из плотной черноты на зов наждачного женского голоса. Теперь склеенные ресницы мешали открыть глаза – ни одно, так другое!
– Схватил кардиомиопатию.
Что-то, а сложные слова мне сейчас были по боку. Про себя я называл то, что со мной приключилось, неизменным словом «допился», подкрепляя довольно точное определение обещаниями, что больше такого точно не случится.
Завяжу.
Глухой вдох, будто пощечина, вытряс из головы всю чепуху. Я понял, что разучился дышать – легкие обожгло так сильно, что из глаз брызнули слезы.
Наверное, смотреть на меня, скорчившегося от боли, было совсем не приятно. Кряхтение никак не заканчивалось. В конце концов, подступила тошнота, но приходить на помощь так никто и не торопился.
Перебрав руганью отца, правительство и других чертей, я уткнулся небритой рожей в подушку. Язык почти не ворочался, превращая слова в кисель и набор несуразных звуков. Очень скоро намокла наволочка. С чего-то я решил, что слюна пахнет сегодня особенно отвратительно.
– Ему не долго.
* * * *
– Даже близко не ребенок.
Трудно сказать, как долго я пролежал в отключке на этот раз. Хриплое дыхание слышалось до неприличия громко. Я вспомнил, что так сипят люди с изувеченным горлом, и тут же испугался.
– Пить!
Без запиночки!
Но тому, что голосовые связки снова оказались со мной за одно, я не обрадовался. Не подумал, что может быть по-другому и не вспомнил, как валялся в захламленной передней, изображая из себя дохлую рыбину.
– Дома попьешь, – через недолгую тишину вдогонку последовало осуждающее «алкаш», – ладно, давай сюда руку.
Опешив, я даже не заметил, что всё это время находился в палате одетый. Тяжелый свитер покалывал кожу, а шарф, затянутый вокруг шеи змеёй, свисал с койки до самой плитки.
– Зачем?
– Давай-давай.
И на кисти тотчас защелкнулся тонкий золотистый обруч.
– Это что?
– Нимб.
