На электроплите варится гречка. Испарения напоминают запах бытового газа восьмидесятых. У матери была привычка устанавливать минимальный уровень огня на конфорке, чтобы блюдо "дошло". Доходило до перебранок - "мы с тобой так когда-нибудь взлетим на воздух" и т.д
Мать была толерантным битломаном старшего поколения. Она уверяла, что даже Марк Ефимович - директор интерната, где она читала историю, слушает Битлз у себя в кабинете на магнитофоне, закупленном по безналичке. Это вообще отдельный феномен - битломания взрослых советских людей. Нечто сродни моему детскому увлечению Аркадием, "одесситами", суровым блатняком и Костей Беляевым вперемежку с советским эстрадным ретро - Щукиным, Кострицей, Кибкало...
Давид "Дося" Шендерович - торговец пластмассой, знакомый половине того Союза, битлов не любил, предпочитая солидных солистов. Дося был категоричен, как герои Шекспира, и так же убедителен в своих спорных инвективах: из-за них запил Пэт Бун и спился Дин Мартин...
В рассуждениях Доси главное интонация, а не достоверность. Интонацию укрепляют не уроки сольфежджио, а интуиция.
Если во вселенной Демиурга Шендеровича трезвенник Пэт Бун "спивается" из-за Битлз - пусть будет так, ибо и не такое бывает.
Два последние дня подряд я почему-то слушаю две песни Леннона, не вошедшие в каноническую версию альбома Rock-n-roll, где нет ни одной его собственной песни - только нафталин. То есть - это жест капитуляции человека, написавшего несколько самых уникальных песен в истории песенного жанра.
Be My Baby и Angel Baby. Одна совсем классическая - её, параллельно Леннону, кто только не пел, и у всех получалось нормально - такая это беспроигрышная вещь.
Мне в ней - в первой фразе, с детства, помимо "Осеннего концерта", слышалось "за что такое горе дано судьбой".
Другая - скорее культовая, но тоже никак не раритет. Гораздо важнее, что словесные "подводки" в каждой песне действительно напоминают "пояснительные" реплики Аркадия.
И показанный Овсянниковым фрагмент Slippin' and Slidin' на чествовании лорда Лью Грейда, который родился в шестидесяти км от моего родного Запорожья, больше походит на левый концерт Северного, нежели на выступление зарубежного артиста.
Что побудило человека, обеспеченного на всю оставшуюся жизнь, вспомнить о них, спеть их с очевидным "перебором" в духе Северного, и, в конце концов, забраковать и отвергнуть.
Возможно - прощание с собственной молодостью, о которой то и дело напоминают биографы. Или, все-таки, иррациональное желание зафиксировать свои подростковые эмоции в утрированном, укрупненном виде, чтобы кто-то смог не по книге, а по голосу "врубиться", как реагировали на такие песни те, кого уже нет в живых?
Дося в совершенстве владел интонацией кореного москвича. Будучи человеком выпивающим, в этом вопросе он напоминал Петра Мартыновича Алейникова. Каждая досина сентенция становилась афоризмом, как припев yeh, yeh, yeh.
Мне, например, запомнилось, как он произносит "может быть у кого-то есть не все", рекламируя левые копии цикла "На концертах Высоцкого".
Или парирует реплику Кости Беляева словами: "есть вино, коньяк, водка, газировка - что хочешь, то и пей". Возможно в плане ритма это было произнесено живописней, чем я передаю, но это не главное.
А главное - умопомрачительная готовность человека, чье имя известно минимум одному, покоренному им поколению, автора Strawberry Fields Forever и Tommorow Never Knows, поделиться с кем-то, с кем угодно, у кого "может быть, есть, но не все", собственным опытом упоения чужой песней, написанной твоими ровесниками в стране, которая станет твоей могилой.
Кажется, у Василия Аксенова советский режиссер сватает Леннона на роль Родиона Раскольникова в мюзикле "Преступление и наказание".
Мне скорее мерещится "Сон смешного человека", снабженный фразой Александра Галича в виде эпиграфа - "и мой глуховатый голос войдет в незнакомый дом":
ДАЛЕЕ:
* Акселераты
* Сокровища племянника тетушки Мими
* Жидкий "Битлз" из братских стран